Почему нет здесь Иньяцио, чтобы защитить меня от всего этого?
Франка.
Мысли о ней – приоткрытый рот, горящие страстью глаза, гибкое тело – отвлекают Иньяцио, но лишь на мгновение, как быстро промелькнувший луч солнца. Здесь, в Риме, только серые облака, хмурые чиновники, белые здания министерств.
Перед ним за столом сидит Камилло Финоккьяро Априле, министр почт и телеграфов, невозмутимый человек с тонкими усиками и золотым пенсне на носу, из-за которого глаза его кажутся еще меньше. Будучи уроженцем Палермо, он сражался в отрядах гарибальдийцев, как и бывший премьер-министр Криспи, и, конечно, с особым вниманием относится к тем, кто представляет Сицилию и ее интересы, – в первую очередь к Иньяцио Флорио.
В строгом кабинете, обставленном тяжелой мебелью из красного дерева, стоит густой запах мужского одеколона. Рядом с Иньяцио – руководство «Генерального пароходства»: управляющий Галлотти и директор Лагана. Несмотря на советы Галлотти, Иньяцио не нашел времени побеседовать с Лагана с глазу на глаз, а слухи, которые ходили о нем, были противоречивыми: с одной стороны, казалось, что у него действительно «очень дружеские отношения» с судовладельцами из Лигурии, с другой стороны, никто не отрицал, что он приложил немало усилий, чтобы открыть отделение «Кредито Мобильяре» в Банке Флорио, подняв тем самым престиж дома. Одним словом, не было никаких сомнений в том, что он знал свое дело. В конце концов Иньяцио убедил себя, что разбирается в людях лучше, чем те, кто, подобно Галлотти, претендовал на роль его няньки. Однако напряжение между управляющими ощущалось чуть ли не физически.
Ситуация сложилась крайне непростая. Не было никакой уверенности в том, что правительство продлит договор с «Генеральным пароходством» и компания снова получит субсидии. Слишком многим это не выгодно, в первую очередь лигурийским судоходным компаниям, которые тоже не прочь получить хороший кусок пирога в виде государственных субсидий и, кроме того, имеют сильную политическую поддержку.
Каким образом, интересно, они намерены конкурировать с «Генеральным пароходством»? – спрашивает себя Иньяцио, приглаживая волосы. У него самый большой флот в Италии, почти сотня пароходов.
– Ваш флот – один из самых старых в Средиземноморье: степень его износа очень высока, есть суда, построенные еще во времена вашего деда, светлая ему память. Вы не можете игнорировать сей факт, – говорит Финоккьяро Априле, выгнув бровь.
Иньяцио с досадой машет рукой. Доменико Галлотти откашливается и возражает:
– Пустяки, все можно исправить: небольшой ремонт, несколько новых пароходов, особенно если мы получим субсидии. Но говорить об износе… это чересчур!
– Вы полагаете? – спрашивает министр, в его голосе слышны насмешливые нотки. – Почему же вы до сих пор ничего не предприняли?
Лагана качает головой. Он хочет что-то сказать, но Иньяцио останавливает его:
– Потому что на это нужны средства, как вы сами знаете. «Генеральное пароходство» держится на плаву благодаря субсидиям, они нужны нам для того, чтобы не отставать от французского и австрийского флота, а не затем, чтобы обогащаться. Вот почему я просил помощи в строительстве верфи – чтобы мы сами строили пароходы. У нас есть док, где мы чиним корабли силами рабочих литейного завода «Оретеа». Но в городской казне не нашлось ни гроша, а Рим не откликнулся. Такова печальная судьба этого проекта. С моей стороны, конечно, было огромное желание довести его до конца.
Министр молчит, взгляд его уперся в край стола.
– Помогите нам. Дайте денег, и мы обновим флот, – настаивает Иньяцио. Его голос звучит умоляюще, но глаза горят, а руки, лежащие на коленях, сжаты в кулаки.
– Да, но что мы можем поделать? – бормочет Финоккьяро Априле. – У нас слишком мало голосов, чтобы одобрить продление концессий.
Он встает, идет к окну с недовольным видом, открывает его. В комнату врываются звуки римских улиц: крики, стук колес по мостовой, мелодия органа.
– Вы говорили с Криспи? – тихо спрашивает Финоккьяро Априле.
Криспи.
Мужчины за столом напряженно переглядываются.
Криспи принял Иньяцио в своем кабинете. Сначала он молча рассматривал его, словно сравнивая с его отцом, оценивая, найдет ли он в сыне такого же умного и внимательного собеседника, как Иньяцио-старший. А может, он просто размышлял о течении времени, ведь перед ним стоял внук того самого Флорио, с кем он когда-то имел дело. Он помнил их всех: Винченцо – сурового, прямолинейного; Иньяцио – столь же утонченного, сколь и жесткого. А теперь перед ним предстал этот пока еще малознакомый ему молодой человек, по сути, юнец.
Иньяцио тоже рассматривал человека, совсем не похожего на того умного, энергичного гарибальдийца с дерзким огоньком во взгляде, которого он увидел в Риме много лет назад. Они были в роскошном холле отеля «Англетер», где останавливались главным образом путешественники-иностранцы. Иньяцио вспомнил, как адвокат наклонился, чтобы поцеловать руку его матери; затем отец фамильярно взял Криспи под руку, и они отошли к стоящему в отдалении дивану. Они долго о чем-то разговаривали, пока Иньяцио-младший с матерью и сестрой были на прогулке.
Иньяцио не мог отделаться от мысли, что в этом семидесятилетнем старике с бледным и усталым лицом уже нет достаточной силы, чтобы крепко держать штурвал корабля в бурном, неспокойном море политики.
Не исключено, что он утратил влияние и уже ничего сделать не может.
Криспи предложил Иньяцио сесть и сам с трудом опустился в кресло.
– Вокруг такая неразбериха, дон Иньяцио. Мои враги кричат и возмущаются, атмосфера накалилась, – затянувшись сигарой, заговорил он глухим от никотина голосом. – Но скажу вам вот что: да, сейчас Джолитти и его северные друзья ведут свою игру, но это ненадолго. Они как волки в овечьей шкуре. Думают, что никто не замечает. Как бы не так! Скандал с римским банком – хорошее доказательство того, что невиновных нет. Он покрывал многих, на самом верху, и рано или поздно все тайное станет явным… Но пока, в нынешней ситуации, я мало что могу сделать. Поговорите с Финоккьяро Априле. Он из Палермо. Он вам поможет.
– Я думал об этом, – ответил Иньяцио. – Но сначала хотел узнать ваше мнение. Вы были адвокатом дома Флорио многие годы и хорошо знаете мою семью.
Франческо Криспи прикрыл веки, на его лице появилась довольная улыбка.
– Конечно, знаю, дон Иньяцио. Выступление Феррариса могло нанести репутации вашей семьи большой ущерб. Если бы не я, последствия были бы гораздо хуже. Я позаботился о том, чтобы его слова… скажем так, были забыты.
– Я вам очень признателен.
– Я сделал все, что мог, – Криспи махнул рукой, испещренной коричневыми старческими пятнами. – Теперь очередь Финоккьяро Априле.
Этот разговор Иньяцио пересказал министру.
– Согласен, Криспи сделал все, что мог, – отвечает министр раздраженно. – Вы не хуже меня знаете, что сейчас от него нельзя требовать большего.
– Мы ничего и не требуем. Никто не может сказать, когда падет это правительство. Политические союзы – это всегда тонкий расчет, – пожимает плечами Доменико Галлотти.
Лагана лишь молча кивает.
– К сожалению, у меня связаны руки, – говорит министр. – Слишком много недовольных работой вашей судоходной компании, и…
Иньяцио встает, нетерпеливо расхаживает по кабинету.
– Черт возьми, нам нужны эти субсидии, вы понимаете? Целый город живет на деньги, которые приносит «Генеральное пароходство». Если мы не сможем продлить концессии, как нам быть? – он чуть не срывается на крик, не может скрыть раздражения.
Финоккьяро Априле вздыхает, скрестив руки на груди.
– Понятия не имею. В данный момент я ничем не могу вам помочь. Депутатов с Севера, поддерживающих Джолитти, больше, чем наших, и они выступают единым фронтом.
Министр бросает на Иньяцио красноречивый взгляд.
– Вы, дон Иньяцио, должны разыграть в Палермо карту с вашими рабочими. Пусть сторонники Джилитти испугаются. Вы знаете, что нет ничего убедительнее, чем страх.
Иньяцио понимает. Финоккьяро Априле намекает, что нужно раскрасить и без того непростую реальность в еще более мрачные цвета, создать образ врага, разрушительного экономического кризиса, чтобы взбудоражить общественное мнение.
Идея ему по душе. На губах проступает едва легкая язвительная улыбка.
Финоккьяро Априле откидывается на спинку кресла.
– Демонстрации, вы имеете в виду? – недоумевает Галлотти.
– Забастовки, протесты… – министр разводит руками. – На заводе «Оретеа» у вас очень активные рабочие, в Палермо много союзов трудящихся с вожаками, которые утверждают, что защищают права простых трудяг…
– Агитаторы и бездельники, – ворчит Лагана.
Галлотти бросает на него гневный взгляд.
– Рабочие дорожат своим местом. Если они испугаются, что могут его лишиться, то поднимут шум, – Иньяцио смотрит на Финоккьяро Априле. Тот кивает и добавляет:
– Вы знаете, с кем говорить или кто будет говорить вместо вас. Заставьте их бояться, и пусть весь остров узнает: если порт Палермо остановит работу, рухнет вся экономика Сицилии.
Иньяцио вспоминает, как поступил отец, когда нужно было подготовить почву для слияния с Рубаттино. Это был успешный маневр. Страх есть страх, он был, есть и будет.
В дверь кабинета стучат, в дверном проеме появляется круглое лицо.
– Можно?
В кабинете воцаряется напряженная тишина. Иньяцио отводит взгляд в сторону. Министр Финоккьяро Априле приглашает гостя войти.
– Мы не ждали вас, дон Раффаэле. Это конфиденциальная встреча, – добавляет он, как только дверь за вошедшим закрывается.
– Я так и думал. Вот почему я ждал снаружи. Не хотел проявить к вам неуважение, – учтиво отвечает Раффаэле Палиццоло. – Я здесь как честный сицилиец и как родственник дона Иньяцио. Его жена, донна Франка, – племянница моей сестры, герцогини Вилларозы, вы знаете, не так ли? – Он протягивает Иньяцио руку, тот, немного поколебавшись, ее пожимает. Палиццоло без приглашения садится в кресло рядом с Иньяцио. – В общем, я пришел поддержать вас: Палермо не должен лишиться субсидий.