Для получения коньяка требуется не менее двух лет выдержки, в иных случаях и пятьдесят, а то и больше. В погребах, пропитанных запахом Атлантики, где испарение происходит медленно и с алкоголем смешиваются ароматы дерева и соли, коньяк вбирает в себя характерный вкус ванили, табака, корицы и сухофруктов и приобретает янтарный цвет и шелковистую консистенцию. Конечно с каждым последующим годом его объем уменьшается на три-пять процентов. Но французы знают, что это part des anges, «доля ангелов». Опять же, в погребе есть специальное место, так называемый Парадиз, где хранятся оплетенные лозой бутыли с коньяком пятидесятилетней выдержки и более.
Девочка. Увы.
Улыбка Иньяцио погасла, как только повивальная бабка известила его об этом. Он ответил на поздравления и комплименты лишь кивком. Чуть позже Диодата открыла дверь спальни Франки, впустила его и вложила ему в руки новорожденное дитя с багровым от крика личиком, закутанное в одеяльце, защищающее от ноябрьского холода.
Франка лежала на кровати с закрытыми глазами и сложенными на животе руками. Роды были затяжными.
Он подошел. Услышав его шаги, она открыла глаза.
– Девочка. Я сожалею.
При этих словах, произнесенных печальным тоном, волна нежности захлестнула Иньяцио. Он присел рядом и поцеловал ее в лоб.
– Наша дочь Джованна, – ответил он, вручая ей малышку. Теперь они – семья, а не просто пара, которая пыталась наладить гармонию.
Спустя три месяца Джовануцца вошла в его сердце. Франка была и будет его королевой, а Джовануцца – принцессой.
Мальчик обязательно появится. Это лишь вопрос времени. Дому Флорио нужен наследник. Доктор сказал, что очень скоро он сможет снова посещать спальню жены, и это одна из немногих хороших новостей за последнее время.
Так оно и есть. Январь 1894 года выдался сложным. Мало было праздников, не считая семейных, мало возможностей повеселиться. Приходилось сидеть дома взаперти, в окружении надежной охраны, дабы никто не трогал добропорядочных людей.
В Палермо теперь небезопасно.
В первые дни наступившего года на острове объявили чрезвычайное положение. Из-за беспорядков, устроенных фаши, организациями, состоящими из сельских батраков и рабочих, мужчин и женщин, недовольных в равной мере и тяжелыми налогами, и унижением, с которыми им часто приходится мириться. Переходящие, как вирус, от одних к другим, протесты охватили не только города, но и деревни. И превратились в самые настоящие бунты. В Пьетраперции, Спаккафорно, Салеми, Кампобелло-ди-Мадзаре, Мадзара-дель-Валло, Мизильмери, Кастельветрано, Трапани и Санта-Нинфе люди сожгли заставы, с оружием в руках захватили общественные учреждения и тюрьмы, освободив заключенных.
На острове творились такие бесчинства, что для наведения порядка впору было вводить войска. Эти из Пьемонте, как называли их старики, собрались под командованием генерала Морра ди Лавриано, наделенного всеми полномочиями, наставили ружья и стреляли во всех, не щадя даже женщин. Ничего не сделали, чтобы остановить тех, кто притеснял крестьян и рабочих, доведя их до голода и отчаяния. Напротив, во время каждого протеста были убитые, раненые и арестованные. Последних отдавали под суд. Разочарования следовали одно за другим даже теперь, когда после скандала с римским банком на смену Джолитти пришло правительство под руководством Криспи, сицилийца и бывшего гарибальдийца.
На острове воцарилось тягостное спокойствие, продиктованное страхом арестов и жесточайших приговоров. Права донна Чичча, когда ворчит, что, мол, ихним нельзя было верить и что теперь, получается, они снова живут как при Бурбонах.
Вечер. Слабый свет освещает комнаты и сад. Теплые блики играют в бокале с коньяком, который Иньяцио держал в руках еще несколько мгновений назад. Его терпкий, слабый медвяной аромат заполняет комнату.
В дверь стучат.
– Входите! – Иньяцио отрывается от изучения характеристик «Британии», одномачтовой парусной яхты принца Уэльского, которую достраивают сейчас на верфи в Глазго и против которой его «Валькирия» будет соревноваться в июньской регате «Ченнел».
В приоткрывшуюся дверь просовывается голова Франки:
– Ты готов?
– Нет еще, дорогая. Как там Джовануцца? – спрашивает он, откладывая в сторону бумаги. – Я слышал днем, моя деточка долго плакала. Что случилось?
– Кормилица сказала, что у нее были ужасные колики. Она долго разминала ей животик.
Мысль о мягком, вкусно пахнущем тельце ребенка заполнила ее нежностью, о которой Франка в себе не подозревала. Претерпев такие муки при родах, она боялась, что в ней разовьется чувство неприязни к дочери: слишком сильными были боли, слишком трудно шло восстановление. Но нет, малышка покорила ее одним лишь взглядом, Франка полюбила ее горячей, всеобъемлющей любовью, которая защищала их обеих от внешнего мира и всех его бед.
Франка подходит к Иньяцио. После рождения Джовануцци ее тело стало как будто еще более соблазнительным. Иньяцио не может устоять: обнимает ее, целует в шею.
– Богиня моя, – шепчет он, прикасаясь губами к ее шее.
Франка, смеясь, позволяет ему ласкать себя, даже если Диодата не менее двух часов потратила на ее прическу. Иньяцио слишком напряжен последнее время, а она чувствует, что не может дать ему того утешения, в котором он нуждается. И не хочет, чтобы он искал его в объятиях другой.
Конечно, этот скандал с римским банком наделал столько шума. Целыми днями в его домашний кабинет сплошным потоком шли мужчины с суровыми лицами, и Иньяцио проводил гораздо больше времени, чем обычно, на пьяцца Марина. Франка даже слышала, что после закрытия «Кредито Мобильяре» Иньяцио пришлось выплатить клиентам пять миллионов[17], сумму, которая казалась ей одновременно и огромной, и очень маленькой. Да что она в этом понимала! Счета от парикмахера и портнихи раньше приходили ее матери, а теперь Иньяцио… Она пробовала было поинтересоваться, но Иньяцио и Джованна быстро покончили с ее расспросами, отделавшись общими фразами, смысл которых сводился к одному: «Не волнуйся».
– Нам обязательно надо идти? Может, поднимемся к тебе? – спрашивает он, уткнувшись лицом в ее волосы. Потом просовывает руки к ней под пеньюар, ласкает грудь.
Франка отстраняется и со смехом легонько отталкивает его.
– Никогда не думала, что мне придется уговаривать мужа пойти в театр и на прием! – Прикрывает пеньюар, бросая на него взгляд. – Мне нужно закончить туалет… и тебе тоже.
Иньяцио улыбается.
– Поговорим об этом, когда вернемся, – говорит он ей и отпускает только после поцелуя в запястье.
Днем 4 марта 1894 года экипаж семьи Ланца ди Трабиа останавливается перед входом на виллу в Оливуцце. Из экипажа выходит Пьетро, затем Джулия и, наконец, мужчина с темными волнистыми волосами, широким лбом, живым взглядом и густыми усами. Их встречает мажордом, приглашает подняться по мраморной лестнице, украшенной цветами. Наверху уже ждет Франка. Как только Джулия и Пьетро поднимаются, она протягивает навстречу руки, обменивается с ними поцелуями и приглашает пройти в зимний сад. После чего с улыбкой обращается к мужчине:
– Добро пожаловать, маэстро. Ваше присутствие делает нам честь. – И склоняется в реверансе. – Прошу вас, проходите. Наши гости вас заждались.
Джакомо Пуччини следует за ней, бросая украдкой взгляды на прекрасную фигуру хозяйки дома. Он прибыл в Палермо представить свою оперу «Манон Леско», премьера которой состоялась месяцем раньше в Турине. И город оказал ему самый радушный прием: аплодисменты во время спектакля, постоянные вызовы автора и певцов на авансцену и бурные овации в финале, от которых сотрясался весь Театр Политеама. Франка и Иньяцио познакомились с Пуччини накануне вечером за ужином, устроенном в его честь в палаццо Бутера, и пригласили его к себе на чай – отпраздновать триумф.
Франка замедляет шаг и равняется с гостем.
– Знаете, маэстро, ваша опера «Манон» трогает за душу. Вчера у меня не было смелости признаться вам в этом, но я обливалась горячими слезами.
Пуччини, кажется, смущен. Комплимент, прозвучавший с таким чувством, взволновал его. Он останавливается, берет руку Франки, целует.
– Ваши слова, синьора, стоят дороже всех вчерашних аплодисментов. Я тронут и польщен! – восклицает он.
Франка задумывается, затем произносит на одном дыхании:
– И почему великая музыка заставляет так страдать?!
Распахнув большие темные глаза и склонившись к уху Франки, Пуччини шепчет:
– Потому что она начинается там, где кончаются слова. Как и красота… Уверен, вы понимаете, что я имею в виду.
И снова целует ей руку.
Франка краснеет, улыбается и, взяв Пуччини под руку, продолжает путь в зимний сад.
– Иньяцио!
Нет, ему не показалось, что Джованна негромко, но отчетливо его окликнула.
Она тоже наблюдала эту сцену: целых два раза Пуччини склонился над рукой Франки для поцелуя и даже прошептал ей что-то на ухо. Естественно, такая задушевность привела в ярость Иньяцио, ожидавшего гостя у входа в зимний сад. Она слишком хорошо его знает: ревнивый собственник, и не важно, что он сам не верен жене, – подобно избалованному ребенку, он не привык ни с кем делиться своими игрушками.
Франка и Пуччини уже подошли, и Иньяцио выдавливает из себя улыбку.
– Добро пожаловать, маэстро! – приветствует он его несколько резко. Затем приглашает композитора подойти к Джованне, которая вместе с донной Чиччей занимает беседой компанию пожилых женщин в черном.
Именно Джованна позаботилась об организации этого дневного приема: подобрала цветы, скатерти для стола, серебро, чашки, решила, какие подать чайные смеси в деревянных коробках и какой десерт следует приготовить. Сервировка стола безукоризненна, как на картинке. Она до сих пор мне не доверяет, думает Франка, оглядываясь вокруг.