Эти годы, однако, научили Джулию не сдаваться, не склонять головы. Они взрастили в ней чувство злости, похожее на то, что всю свою жизнь испытывал ее дед Винченцо. Если ему злость помогала подчинить себе унижавший его город, то Джулии она нужна была, чтобы с нею как с щитом, а затем как с мечом завоевать для себя уважение семьи Ланца ди Трабиа. И теперь, бесспорно, она была хозяйкой в этом доме и в этой семье, что было бы невозможно, если бы она не следовала наставлениям отца, убежденного в том, что ясность ума и самообладание – самые ценные свойства человека. «Слушай голову, а не сердце», – неоднократно повторял он. В глазах мира она представала женщиной высокомерной и грубой, но такой образ она создала намеренно, для самозащиты.
Нет, Франка не может до конца осознать, ценой каких усилий ее золовка стала женщиной решительной, твердой, гордой.
Однако именно это и хочет втолковать ей Джулия: Франка должна завоевать свое место в семье Флорио и в Палермо, потому что другого пути нет. И она сможет сделать это, только если найдет в себе силы и необходимое бесчувствие. Ей следует научиться пренебрегать всем, что заставляет ее страдать. Нужно выстроить защитную стену вокруг души.
Франка смотрит Джулии прямо в глаза, судорожно вытирает слезы со щеки. Размышляет.
Для свекрови быть одной из Флорио означало во всем поддерживать мужа, не давать ни малейшего повода рассердиться или пожаловаться на нее, блистать на светских приемах, быть на высоте при любых обстоятельствах. И если муж ошибался, ее святым долгом было простить его. А для нее Джулия рисует реальность, в которой Иньяцио, по сути, отходит на второй план. Есть только она, Франка, не зависящая – свободная? – от своей роли жены. Прежде всего она должна оставаться самой собой. Должна знать себе цену, ставить себя выше других. Давать отпор. Быть неуязвимой для критики, а если все-таки пропустит удар, то быстро исцелиться.
Франка отпускает руку Джулии, замедляет шаг. Все это так далеко от того, что говорила ей Джованна, от жизненного уклада ее семьи: она всегда была послушной дочерью, верной супругой, а теперь…
– Но я же… хорошо себя вела. Я не возмущалась, не устраивала истерик, когда он… – произносит она с болью в голосе. – Даже когда я узнала, что он мне изменяет, я… Я была хорошей женой, во всяком случае, старалась такой быть.
– Вот в этом и есть ошибка – пытаться всем угодить. Ты не обязана хорошо себя вести. Твоя задача – взять то, что принадлежит тебе по праву, не опасаясь, что тебя осудят. Ты уже не ребенок, чтобы искать одобрения матери. Одного только знатного имени недостаточно. Недостаточно даже родить мужу сына, чтобы завоевать его уважение. И ты не можешь рассчитывать на то, что моя мать по собственной воле вдруг сдаст свои позиции. Она сделает это, когда увидит, что ты доросла до имени, которое носишь, и поверь мне, это будет ни быстро, ни легко. Запомни: лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и жалеть об этом всю жизнь. – Голос Джулии смягчается, становится ласковым. – В Палермо никто тебе ничего не уступит. – Она кивает в сторону города за стенами палаццо, в направлении виа Кассаро. – В этом городе все, от извозчика до князя, живут только хлебом и завистью. Некоторым легче застрелиться, чем признать себя заурядностью. Когда о тебе злословят, думай о том, что ты Флорио, а они – нет. Если обсуждают твои массивные украшения, подумай, что их драгоценности вполовину дешевле твоих. Если ругают твои наряды, вспомни, что у них нет ни твоей фигуры, ни тем более денег, чтобы носить такие платья. Помни об этом, когда услышишь кривотолки о себе. Всегда держи это в голове и смейся, смейся над ними и их убожеством.
Франка слушает.
Слова Джулии открывают перед ней потайные двери, помогают увидеть мир с другой стороны. Как если бы она впервые посмотрелась в зеркало и обнаружила в себе достоинства, о которых раньше не догадывалась. Перед ней в эту минуту как будто раскрылась жизнь, предлагая бесконечные возможности.
Джулия наблюдает за ней. Как будто читает ее мысли и улыбается. По лицу невестки она видит, что та переживает настоящее озарение, осознает нечто такое, что наконец сделает ее похожей на нее.
– Не бойся. Ты рождена, чтобы стать Флорио. – Она ласково гладит Франку по лицу. – Ты не только красивая, но и умная, и в тебе есть обаяние и грация. В тебе столько силы, что общество не сможет ее не заметить. Не бойся быть самой собой. И запомни: ребенок – это прекрасно, но мальчик – благословение. Тебе нужно как можно скорее снова забеременеть. – Голос становится тише, вкрадчивее. – С мальчиком будет гораздо проще, а ты станешь намного свободнее.
Покидая палаццо Бутера с гувернанткой и маленьким Винченцо, который подскакивает на ходу, все еще возбужденный после игр, Франка испытывает чувство легкости. Смотрит прямо перед собой, не обращая внимания, что небо вот-вот разразится весенним ливнем.
Да. Она была тихой, скромной, терпеливой, покладистой.
Но теперь она должна научиться владеть собой.
Чтобы взять то, что ей принадлежит.
Чтобы стать донной Франкой Флорио.
Мысль настолько новая, что у нее кружится голова.
Она хочет стать самой собой.
Где-то вдалеке гремит гром.
Иньяцио поднимает голову от бумаг, подходит к окну, распахивает его. Сирокко, поднявшийся несколько дней назад, принес с собой серые тучи, наполненные песком, которые нависают над портом Кала и блестящими черными экипажами, двигающимися в сторону набережной Форо-Италико. Мужчины в рединготах, сюртуках для верховой езды, и женщины в платьях из фая, тафты и муслина сходятся в конце виа Кассаро – себя показать и на других посмотреть. Это новый Палермо. В его детских воспоминаниях Палермо – нарядный, благопристойный город. Теперь же он распоясался и обнаглел. Было время, он подглядывал в щели ставней и шушукался в кулуарах. Теперь он пялится на тебя в открытую, готовый позлословить по поводу твоей одежды, экипажа, круга общения. И такая бесцеремонность до глубины души возмущает Иьяцио.
Его взгляд останавливается на прачке, которая несет корзину с кучей белья и тянет за собой босоногого мальчугана. По обеим сторонам улицы все еще стоят лачуги, где ютятся нищие семьи и женщины с потухшими взглядами вечно ждут своих мужей, работающих на фабриках или ушедших в море. Этих людей Палермо предпочитает не видеть, и все. Он сам не хочет их видеть, хотя мать настаивает, чтобы он занялся какой-нибудь благотворительной деятельностью. Да, он хорошо знает, как это важно для престижа семьи. И правда, Флорио организовали столовую для бедняков, и Франка состоит в конгрегации дам Джардинелло и всегда всем помогает, особенно брошенным девушкам… Он, как предприниматель, дает работу и хлеб морякам компании «Генерального пароходства», литейщикам завода «Оретеа», механикам дока. Не говоря уже о многих других, в том числе за пределами Палермо…
Погрузившись в свои мысли, Иньяцио запускает руки в волосы, затем осторожно их убирает, стараясь не растрепать прическу. Любуется собой в отражении оконного стекла: напомаженные усы, гвоздика в петлице, бриллиантовый зажим на аккуратно завязанном галстуке – безупречный образ.
Портят все только эти бумаги на письменном столе, которые надо прочитать и, приняв решение, подписать.
Иногда, когда он остается в кабинете один, ему кажется, он слышит шумы, как будто дом жалуется на мучительную боль. Словно стены за деревянной обшивкой медленно испещряются трещинами. Нелепая мысль, конечно, но ему не по себе.
Иньяцио отходит от окна, оборачивается и смотрит на картину, заказанную отцом у Антонио Лето, на которой изображена винодельня в Марсале. Вода перед зданием зеленоватая, спокойная, свет теплый, бархатный.
Вот этого спокойствия ему сейчас не хватает.
Морю Флорио обязаны своим богатством. С этой мыслью он борется уже несколько недель. От него потребовали радикальной модернизации пассажирских пароходов, таково условие для продления соглашения. Он противился, говорил, что распорядится, откладывал. Однако больше у него нет возможности уклоняться от этого требования.
Но где взять денег? Из-за махинаций «Кредито Мобильяре» – будь он проклят! – Иньяцио был вынужден залезть в денежные депозиты коммерческого дома. Ради спасения имени Флорио он выкупил сберегательные и чековые книжки палермских вкладчиков, заплатив им из собственного кармана и взяв на себя их долги по ценным бумагам. Он предпринял шаги, чтобы подобраться к пассивам «Кредито Мобильяре» и вернуть деньги, помимо части личного капитала, который он вложил, но все тщетно. Да, он сохранил доброе имя семьи, но у него почти не осталось наличности, только ворох никчемных облигаций.
Бумаги, бумаги, бумаги. Только и есть что бумаги.
Выход один: он вынужден просить кредит у Итальянского коммерческого банка, чтобы покрыть текущие расходы. Он, который никогда ничего не просил, должен идти на поклон и выпрашивать. Деньги, доверие, кредит.
И не только. Есть еще кое-что, что его страшно расстраивает, но в чем он никогда никому не признается. Слишком горд, чтобы признаться даже самому себе, какую он совершил ошибку в оценке благонадежности партнера. Многие, начиная с Галлотти и его зятя Пьетро, советовали ему вести себя осмотрительнее и не верить заверениям руководства банка.
А что он?
Иньяцио представил, как бы поступил отец, окажись он в подобной ситуации. Хотя отец никогда бы не попался в подобную ловушку. Не доверился бы слепо другим.
Он чуть ли не с облегчением думает, что отец не узнает о его ошибке, но тут же ощущает горькое разочарование от осознания того, что если бы отец был жив, то отчитал бы его и выставил за дверь.
Невыносимая мысль. Иньяцио ходит по кабинету, перебирает в памяти, кто подтолкнул его к такому решению, кто принимал горячее участие в сделке, – ведь очевидно, что вина не только в нем. И приходит к выводу, что у этой ошибки есть имя и фамилия.
Джованни Лагана.