Джовануцца лопочет, поднимает глазки, смеется. Напротив, сидя на корточках, ее мать протягивает к ней руки. С помощью няни, мадмуазель Кудрэ, малышка делает один шаг, затем другой. Для нее это новый опыт, она очень старается, это видно по ее напряженному взгляду и по тому, как она сжимает губки.
– Иди ко мне, сердечко мое, – подбадривает ее Франка и хлопает в ладоши.
Почувствовав, что малышка сохраняет равновесие, няня отпускает руки. Переваливаясь с ножки на ножку, Джовануцца доходит до матери и смеется, приоткрывая зубки, похожие на маленькие жемчужины.
– Умничка моя! – Франка обнимает ее, покрывает маленькую шейку поцелуями.
– Нельзя сидеть на полу. Это неприлично.
Как привидение, у нее за спиной неожиданно вырастает Джованна.
Непроизвольно Франка прижимает к себе ребенка еще сильнее, глядя на свекровь снизу вверх.
– Я со своей дочерью в ее комнате. Мы играем. Никто на нас не смотрит, – отвечает она невозмутимо.
Джованна переводит взгляд на покрасневшую мадмуазель Кудрэ, которая, еле заметно кивнув, собирается выйти, но Франка просит ее подождать и передает ей в руки Джовануццу.
– Погуляйте с ней, пожалуйста, пусть ребенок подышит свежим воздухом, – говорит она ей по-французски.
– Ты ее балуешь, – произносит Джованна, как только мадмуазель Кудрэ с малышкой выходят. – Девочкам нужна строгость. Больше чем мальчикам.
– Строгость? – восклицает Франка с горькой усмешкой, вставая. – Ваш сын всегда делал то, что хотел, и до сих пор ведет себя как капризный ребенок!
Джованна наклоняет голову, удивленная таким выпадом.
– Что ты имеешь в виду? – отвечает она, раздражаясь.
– Ваш сын, мой муж, – избалованный мальчишка. Он не думает о последствиях своих действий. И не делайте вид, что не знаете, о чем весь Палермо болтает без умолку. С тех пор как в город приехала эта певичка… – Франка морщится, – которая выступает чуть ли не с голой грудью, он каждый день пропадает в варьете «Аламбра», в Форо-Италико. Всегда в первом ряду. А потом ждет ее после выступления.
– А!
И больше ничего.
Франка возмущенно смотрит на свекровь. Та не отводит взгляд.
– Я уже тебе как-то говорила, дочь моя, – отвечает Джованна. – Тебе нужно научиться не обращать внимания на определенные вещи.
– А я и не обращаю. Но это не значит, что он имеет право так себя вести. Так же и у вас нет права вмешиваться в воспитание моей дочери.
Джованна вздрагивает. Она не привыкла, чтобы ей перечили.
– Тебе следует прислушиваться к тем, у кого больше опыта, и как мать, я…
– Мать, которая спокойно смотрит на то, как ее сын нарушает брачное обязательство? Я ни разу не дала повод усомниться в моем уважении к нему и к вашей семье, чтоб вы знали. Но хочу, чтобы моя дочь чувствовала, что ее любят, и с самого начала поняла, как важно отстаивать свое достоинство. А честь имени – уже во вторую очередь.
Джованна ошарашена и не может подобрать слов. Она смотрит на свои морщинистые руки и теребит обручальное кольцо мужа.
– Иной раз достойное имя – это единственное, что позволяет выжить, – бормочет она наконец.
Но Франка уже не слышит ее. Она поспешно выходит, оставив свекровь одну посреди комнаты.
Так и есть, думает Джованна. Имя Флорио – атрибут высокого общественного положения и власти – служило опорой ее браку, было смыслом ее жизни. И таковым оставалось, даже если после смерти Иньяцио внутри нее разверзлась пустота, которую она с трудом заполняла молитвами.
На черное платье падает свет из окна, лишает ее воли. Из парка доносится запах последних цветов и лязг садовых ножниц, обрезающих сухие ветки.
Джованна смотрит на двери, за которыми скрылась Франка.
И думает: тебе еще много чему предстоит научиться, дочь моя.
Франка прислоняет голову к косяку двери, в одной руке она держит ключ, другую положила на грудь, чтобы успокоить сердцебиение. Глубоко дышит.
Из-за открытой двери гардеробной выглядывает Диодата, кивнув:
– Синьора, я нужна вам?
– Нет, спасибо. У меня разболелась голова, и я немного отдохну. Никого ко мне не впускай.
Диодата снова кивает:
– Закрыть двери на балкон?
– Да, пожалуйста.
Оставшись наконец одна, Франка сбрасывает туфли и ложится на кровать, прикрывает глаза рукой. Комната погружена в полумрак. В воздухе витает аромат ее духов. Это ее убежище. Каждый раз, когда кто-то, будь то свекровь, Иньяцио или Палермо, лишает ее спокойствия, ей достаточно зайти в эту комнату, посмотреть на розы на полу и на фрески на потолке, чтобы снова его обрести.
Она не перестает думать о том, что ей сказала Джулия несколько месяцев назад. Что ей нужно набраться сил и поставить себя на первое место. Но как же трудно бороться с теми, кто тебя осуждает, обсуждает, обвиняет. Как же тяжело добиться, чтобы тебя ценили за то, кто ты есть, а не только за то, кем ты предстаешь в глазах света.
Франка погружается в легкий сон, который обволакивает ее, успокаивает и освобождает от тревожных мыслей.
Ее сон, однако, перерывает назойливый шум. Кто-то стучит в дверь.
Она громко вздыхает, переворачивается на другой бок, закрывает голову подушкой.
– Я же сказала меня не беспокоить! – восклицает она.
– Дорогая, это я, Иньяцио. Открой!
Он снова стучит, более настойчиво.
– У меня для тебя сюрприз.
Сюрприз.
Сердце Франки наполняется горечью, от спокойствия, подаренного сном, не остается и следа. Всего лишь год назад при этой фразе она тут же бросилась бы к нему. Но теперь она понимает, что сюрприз – это знак раскаяния, молчаливое признание вины. Таким образом Иньяцио успокаивает совесть: дарит жене драгоценное украшение после того, как изменил ей, удовлетворив прихоть любовницы.
Ей не нужно его раскаяние.
Она встает с постели, идет открывать дверь. Впускает его, не удостоив взгляда. Садится за туалетный столик, вытаскивает шпильки, распускает волосы, расчесывает их.
Иньяцио улыбается ей в зеркале, поглаживая ее шею. Шепчет комплименты и кладет ей на колени кожаный футляр.
– Моей королеве. – Тыльной стороной ладони касается ее щеки. – Открой.
Она вздыхает. Хватает футляр, вертит в пальцах.
– Кто она?
– Что? О чем ты…
Франка перебивает:
– Та певичка, что выступает в «Аламбре» полуголой?
– Боже мой, Франка, как ты можешь такое говорить? – Иньяцио обескуражен. – Я что, не могу сделать подарок жене просто так, без повода? Зачем на меня наговаривать? Тебе это не идет!
Наконец она открывает футляр, видит кольцо с сапфиром-кабошон и бриллиантами. Затем оборачивается и пристально смотрит на Иньяцио.
– Подарок без повода? – спрашивает она ледяным тоном. – Чем больше твои глупости, тем дороже твои подарки, вот где правда. Уже все знают, что ты мне изменил. В очередной раз.
Она борется со слезами. Нет, она не заплачет, не позволит себе.
– Эти распутники из твоего клуба обо всем рассказали своим женам, а они… они передали мне!
Иньяцио делает шаг назад. Его взгляд выражает удивление и досаду.
– И ты слушаешь этих…
– О, не трать время, не отпирайся. Мне известно все до малейших подробностей: о вечерах, проведенных с ней, о тостах в клубе, которые ты поднимал за свою победу. Знаю даже, как ты хвалился приятелям, какая она… уступчивая. От меня ничего не утаили.
Сжимая в руках футляр, она повышает голос:
– И знаешь, что я ответила этим гадюкам после того, как они рассказали мне все это? Что их мужья так хорошо осведомлены, потому что составляли компанию моему!
Иньяцио растерян. Тихо роняет, отвернувшись:
– Ослы и рогоносцы…
Потом снова поворачивается, улыбается, пытается обнять.
Но Франка уворачивается, отталкивает его.
– Сокровище мое, эти женщины занимаются пустой болтовней… Да, я был на нескольких выступлениях, и эта… женщина оказывала мне знаки внимания и дарила улыбки. И больше ничего. – Фыркает: – Многие мужчины завистливы гораздо в большей степени, чем женщины, и придумывают…
– Завистливы? – Франка горько смеется, запрокидывая голову. – Еще бы они тебе не завидовали! Ты укладываешь в постель самых красивых женщин, закидываешь их деньгами… Можно сказать, когда они с тобой, на них, кроме денег, ничего и нет!
– Перестань говорить пошлости! – отбивается Иньяцио.
– Ах, я говорю пошлости? Я? – Франка вскакивает, кидает в мужа кольцо, оно подскакивает на полу. – Мне не нужны подарки, черт побери! Я твоя жена, а не продажная женщина! Убирайся! Убирайся к этой потаскухе, которая ждет тебя, раздвинув ноги!
Иньяцио отходит, подбирает с пола кольцо, потом окидывает взглядом разъяренную Франку.
– С меня хватит! Ты больше доверяешь этим сплетницам, чем собственному мужу, – произносит он негромко, пытаясь придать голосу презрительности. – Я вернусь, когда ты успокоишься.
Франка не двигается, руки опущены, глаза закрыты.
Слышит, как дверь открывается и с силой захлопывается.
Слезы льются по ее покрасневшим щекам. Она плачет и чувствует тяжесть, тревогу в груди, которая разрастается и как будто дышит, точно живая.
Она плачет, но не потому, что он ей изменил. А потому что знает, что простит его. Да, так и будет, и причина не в том, что Джованна советовала прощать его всегда.
Она простит его, потому что любит, любит по-настоящему. И всей душой желает, чтобы ее любовь изменила его, чтобы Иньяцио понял, что никогда не найдет женщину, которая любила бы его так же сильно, как она. Но каждая измена – трещина в сердце, в которую просачиваются разочарование и обида. И тогда Франка плачет еще сильнее и молится, безнадежно молится о том, чтобы эти мучительные чувства не сломили ее.
Наконец быстрым движением она вытирает слезы, поворачивается к зеркалу и смотрит на свое отражение. Не надо было позволять гневу брать верх: сейчас она не в себе и глаза красные. Такая красивая женщина, а лицо искажено злостью.