Ромуальдо улыбается шуточному и одновременно такому сердечному обращению и, воспользовавшись советом, завязывает пластрон. Бросает косые взгляды на друга.
– Что с тобой, Иньяцио? На тебе лица нет…
Иньяцио пожимает плечами.
– Неприятности в «Генеральном пароходстве». Да еще с Франкой разругался.
– Обнаружила какой-то грешок? Или ей напели про тебя?
– На этот раз нет. Но она вывела меня из терпения, и я вспылил.
Ромуальдо не спрашивает подробностей. Их ссоры его уже не удивляют.
– Ты думаешь, почему я не женюсь? Так я избавлен от приступов ярости и хлопанья дверьми перед носом.
– Но разве у тебя нет договоренности с…
– …с отцом Джулии Таска ди Куто, да. Но, на мой вкус, она еще совсем ребенок, а я хочу погулять.
Иньяцио откидывает голову на спинку кресла.
– И не говори. Франка устраивает истерику каждый раз, когда узнает о чем-нибудь таком. Хотел выйти с ней сегодня, но ей, видите ли, пришло в голову остаться дома втроем, только мы и малышка. Как тебе? Работать весь день, а потом запереться в четырех стенах, как какие-нибудь босяки?
Ромуальдо причесывается и пожимает плечами.
– Женщина… – заключает он равнодушно, рассматривает линию пробора: идеальная, блестящая от бриллиантина. – У женщин очень быстро пропадает желание развлекаться, им больше нравится заниматься домом и детьми.
– Хорошо, согласен. Но Франке не удастся посадить меня на цепь. – Вздыхает. – Одним словом, она должна понять, что у мужчины имеются свои потребности… И так испокон веков. Если мне нравится весело проводить время и у меня есть любовница, это не значит, что я буду меньше любить свою жену: одно дело Франка, совсем другое – прочие женщины. В конце концов, она ни в чем не нуждается.
– Женщины возомнили, что мужчины должны считаться с ними и признавать за ними правоту… – бормочет Ромуальдо и поводит рукой, будто говоря: безумие.
Иньяцио мотает головой:
– Да нет, просто она боится, что я перестану обращать на нее внимание, и меня это раздражает, потому что своими истериками она меня все равно не изменит. Мне нужны другие женщины. Я хочу развлекаться, хочу, чтобы они меня соблазняли, хочу брать от них все, что они мне предлагают. Тем паче если женщина красива и все ее вожделеют. Не могу смириться, когда мне отказывают. Это грех? Ну что ж, у меня впереди целая жизнь, чтобы раскаиваться и исповедоваться.
– И в самом деле, женщины тебя любят… особенно твои денежки. – Ромуальдо закуривает сигарету и выдыхает дым, посмеиваясь в ухоженные усы. – После всех этих разговоров о женщинах захотелось пройтись. Да ну эти карты! Пойдем лучше в дом Розы. Мне сказали, там появились новые девушки.
Красный бархат, альков, кружевные пеньюары, распахивающиеся, чтобы обнажить гладкие и упругие тела, – все это тут же возникает в воображении Иньяцио вместе с ароматом пудры и духов. Дом Розы – место изысканное, не то что бордели в районе пьяцца Марина или литейного завода «Оретеа». Здесь мужчина может сбросить бремя усталости и тревог, ощутить покой и, почему нет, предаться веселью.
– Ты прав. Пойдем, дружище, – говорит он и вскакивает на ноги.
Ромуальдо тушит сигарету, берет с комода сюртук и посмеивается: много не надо, чтобы поднять настроение Иньяцио.
Иньяцио возвращается на виллу заполночь. От выпитого шампанского его немного пошатывает. На губах играет пьяная улыбка. Вечер выдался хороший, да и девушка, которую он выбрал, была обворожительная – типичная неаполитанская красавица, с глазами как угольки и ротиком как…
– Ты не должен возвращаться так поздно.
Джованна в пеньюаре ждет его наверху красной лестницы.
– Maman, уже поздно, – вздыхает Иньяцио, мгновенно вспыхнув. – Мы не можем это обсудить завтра? У меня голова болит.
Она спускается на несколько ступенек ниже и оказывается прямо перед ним.
– От тебя несет вином и шлюхами, как от развратника, – говорит она с негодованием.
Джованна дрожит от гнева и возмущения. Она не воспитывала сына таким. И не узнаёт его. Ее муж, да благословит его Господь, всегда уважительно относился к ней и к имени, которое носил, а сын, похоже, делает все, чтобы опорочить честь семьи.
– Я не позволю вам так со мной разговаривать, хоть вы и моя мать.
Иньяцио приподнимает руку, чтобы заставить ее отойти, но Джованна стоит как вкопанная. Упершись рукой сыну в грудь, она прожигает его своим безжалостным взглядом.
– Ты ведешь себя безответственно. Я узнала, что ты натворил в судоходной компании. Так грубо вышвырнуть Лагана – серьезная ошибка. Он разозлился, и справедливо, потому что есть вещи, которые требуют особой деликатности. А теперь? Кого ты возьмешь вместо него?
– Это не ваше дело! – Иньяцио почти переходит на крик. – Вы что, собираетесь объяснять мне, как я должен вести себя в конторе? Может, наденете штаны и пойдете работать вместо меня? Идите, сделаете мне одолжение!
Джованна стоит неподвижно. Есть слова, которые требуют быть сказанными, и кроме нее, их некому произнести. В этот момент ей хочется обвинить мужа в том, что он оставил ее одну приглядывать за их инфантильным сыном.
– Ты глубоко заблуждаешься, Иньяцио. Тебе следовало бы быть рядом со своей женой, этим ангелом, а ты кричишь на нее и сбегаешь. Прошло несколько месяцев с тех пор, как у вас родилась дочка, и тебе надо бы подумать о рождении мальчика, а не гулять, как… – Прикрыв рот рукой, чтобы обойтись без оскорблений, она делает паузу. – У тебя жена-красавица, верная и любящая. Вместо того чтобы тратить время и деньги на других женщин, лучше подумай о том, что у тебя уже есть.
Иньяцио багровеет, вдруг протрезвев.
– Вы ко мне и в постель хотите залезть?
– Меня не интересует, чем ты занимаешься. – Голос Джованны как бритва. – Единственное, что меня по-настоящему интересует, так это наша семья и ее будущее.
Она поворачивается к нему спиной и поднимается по ступеням из красного мрамора.
– Ни ты, ни я ничего не значим. Значение имеет только имя Флорио, и ты должен ему соответствовать. А сейчас иди мыться.
Иньяцио остается неподвижно стоять на лестнице с вытаращенными глазами. К горлу вдруг подступает тошнота. Прикрыв рот рукой, он едва успевает выбежать за дверь.
Спустя несколько минут, прислонившись лбом к стене, с мутным взором, в поту и с дрожью в теле, он смотрит на отцовское золотое кольцо на руке. Франка вернула ему его во время свадебного путешествия, сказав, что глава семьи он и он должен его носить.
Отец… Вот кто был настоящим главой семьи. Неприхотливый, внимательный, сдержанный. Он ревностно защищал честь семьи Флорио. Ни разу не унизил свою жену и не выставил за дверь сотрудника, не выслушав его объяснений.
А он? Он кто?
В бальном зале ослепительно светло. Люстры из муранского стекла окрашивают в золото облицовку дверей, зеркала, нависающие над французскими консолями и узорчатую камчатную ткань портьер цвета слоновой кости. Диваны и пуфы ждут гостей, которые прибудут с минуты на минуту.
Из двух бальных залов Франка выбрала этот, хотя он и расположен в более старой части виллы: он просторнее и богаче декорирован. Первый бал палермского сезона 1895 года не первый для нее и Иньяцио, но, быть может, наиболее важный, потому что на него будут равняться все остальные.
На блестящем паркете, уложенном елочкой, шаги Франки почти неслышны, заглушенные звуками небольшого оркестра, настраивающего инструменты: вечер танцев они с Иньяцио откроют вальсом. У стеклянных дверей, выходящих в сад, выстроились, словно королевская гвардия, напыщенные лакеи в ливреях. Франка поднимает глаза на светлый потолок, обрамленный карнизом из позолоченного гипса, и вспоминает, какой крошечной она себя почувствовала, когда впервые вошла в этот царственный зал, и с каким волнением она смотрела на факелы в саду, не говоря уже о больших стеклянных дверях.
Она подходит к террасе: под крышей из кованого железа, покрытой большим белым полотном, расставлены длинные столы для прохладительных напитков. Лимонады и свежие фруктовые соки уже разлиты по графинам из хрусталя Баккара и Богемии. Шампанское и белое вино охлаждаются в серебряных ведрах, таких больших, что в них можно искупать младенца. В широченных подносах, натертых до блеска, отражаются бокалы из тончайшего стекла.
Удовлетворенно кивнув самой себе, Франка возвращается в бальный зал и идет в буфетную, при жизни свекра украшенную фресками Антонио Лето. Там она встречает Нино, который переговаривается с их личным сомелье. Лакеи заканчивают расставлять на столах бутылки лучшей марсалы дома Флорио вместе с коньяком, порто и бренди.
В другой части зала горничная раскладывает серебряные приборы рядом с тарелками и чашками из лиможского фарфора. Завидев хозяйку, девушка краснеет и быстро кланяется.
– Я закончила, синьора, – говорит она в качестве извинения и торопливо исчезает.
Франка сдерживает досадливый вздох, наблюдая за тем, как она удаляется. Во время бальных вечеров служанки обязаны оставаться на кухне. Еще и потому, что у них много работы, поскольку в отличие от других дворянских семей Флорио не нанимают только одного монсу с его помощниками, а располагают целой командой поваров, которые, кроме всего прочего, занимаются и выпечкой. Франка распорядилась приготовить фруктовые тарталетки, слоеные булочки с кремом шантильи, сладкие пироги саварен и со взбитыми сливками, пирог спонгату с ореховой начинкой и торт баварезе. А еще арбузный пудинг, щербет со множеством вкусов и цукаты в вазочках.
На большом столе стоят старинные серебряные кофейники неаполитанского производства, с ручками из черного дерева и слоновой кости; Франка сама выбрала их среди многочисленных сервизов, хранящихся в больших сервантах и буфетах виллы. Она проводит рукой по льняной скатерти из Фландрии, ослепительно белого цвета, выстланной изнутри атласной подкладкой с длинной бахромой до пола, и довольно улыбается. Затем подзывает Нино: