Из кухни доносится звякание столовых приборов и голоса служанок, готовящихся к уборке комнат. Несмотря на ее возражения: «Воздух этого города ей вреден, не говоря о влажности…» – Франка настаивает на своем и собирается взять Джовануццу с собой в Венецию. Иньяцио в Риме, вместе с Винченцо, по работе. По налоговым делам, сказал он ей.
Медленными шагами Джованна идет к кухне: сегодня она устраивает чаепитие для избранных знатных дам. Хочет вовлечь их в благотворительную деятельность, главным образом вызвать в них интерес к школе по вышиванию, которую она открыла для девушек. Монсу приготовит вафли по-бельгийски с повидлом из крыжовника, маффины по-английски и булочки с маслом и апельсиновым повидлом.
Вдруг что-то заставляет ее остановиться. Она возвращается назад, оглядывается вокруг, хлопает глазами.
Похищенные в начале августа алебастровые вазы, те самые, что она покупала с мужем в Париже, стоят перед ней, где стояли, на той именно полке, куда она поставила их больше двадцати лет назад.
Джованна застывает в нерешительности. Она растеряна, можно сказать, напугана. Через минуту подходит ближе, трогает их.
Никаких сомнений. Они настоящие. Это ее вазы.
Она поддается порыву, и ноги сами бегут по шахматному полу, скользят по паркету бального зала, доходят до буфетной. Джованна открывает серванты, комоды, шкафы, выдвигает ящики, распахивает дверцы. Недоверчиво трогает серебро, не веря своим глазам: блестящее, кристально чистое. Хватает кофейник, переворачивает его – губы трясутся от волнения, – ищет клеймо мастера Антонио Альвино, неаполитанского ювелира. Вот оно, его не спутать ни с чем. Джованна медленно прикрывает стеклянные дверцы серванта и кивает сама себе.
Напоследок идет в комнату Джовануццы. В корзинке на полу – игрушки малышки.
Все, что было украдено, возвращено на свои места.
Франческо Ното выполнил обещание.
Джованна берет колокольчик, чтобы вызвать Нино. Но тут же кладет его обратно. Нет смысла, думает. Никто из слуг ничего не расскажет. Лишь приятно удивятся, оттого что вопрос решен.
Джованну переполняют эмоции, она чувствует потребность выйти на свежий воздух. Она проходит всего несколько шагов по аллее парка, когда у пальмы замечает мужчину. Это главный садовник, и он явно дожидается ее.
Франческо Ното снимает шляпу, еле заметно кланяется.
– Донна Джованна, ассаббириника, Бог в помощь…
Она кивает в ответ.
– Я должна поблагодарить вас от своего имени и имени моей семьи, дон Франческо, – тихо произносит она, подходя ближе. Подол ее черного плаща касается пыльных ботинок Франческо.
– Приятно слышать. – Но он не смотрит на нее, глазами ищет брата Пьетро, привратника, который должен быть где-то в саду. – Это сделали двое из поселка, два извозчика. Они просят у вас прощения за свой поступок.
– Кто? Как зовут?
– Винченцо Ло Порто и Джузеппе Карузо. Они больше не появятся в Оливуцце.
Джованна снова кивает. Этого ей достаточно.
Однако Джованна не знает, как было улажено дело.
Ей неведомо, что семьи Ло Порто и Карузо безнадежно ищут своих мужчин, которых да, выгнали из Оливуццы, но они не уехали в Америку или в Тунис, как кто-то говорит.
В окрестностях виллы об этом знают все: нельзя идти против братьев Ното, порочить их перед семьей Флорио и думать, что это сойдет с рук.
Конечно, братья Ното тоже наделали достаточно глупостей, когда, например, попросили у старшего брата Пипа Джоса Уитакера подарок, которым не поделились потом с Ло Порто и Карузо, своими друзьями.
А разве можно так вести себя с друзьями?
Кто-то говорит, что двое извозчиков решились обокрасть Флорио, чтобы поквитаться с братьями Ното. Другие – что эти двое хотели опорочить репутацию Ното. Слухов ходило много…
Но вот сами братья Ното подобного хамства стерпеть не могли.
Нет, Джованна всего этого не знает и знать не желает.
И все-таки ей приходится узнать, в конце ноября, когда она садится в экипаж, который должен отвезти ее в монастырь Суоре-делла-Карита-пер-ла-Тредичина почтить память святой Лючии вместе с донной Чиччей, еще более сгорбившейся, еще более медлительной. В момент, когда слуга помогает ей подняться в экипаж, около нее появляются две женщины в темных шалях, защищавших их от ветра трамонтаны.
– Донна Джованна! Синьора, вы должны выслушать нас! – кричит та, что помоложе. Волосы собраны в простой пучок, скромное, но чистое платье. Кожа на скулах натянута, глаза большие, голодные, темные от боли. – Должны, – повторяет она, хватаясь за окошко кареты.
Пойманная врасплох, Джованна отступает на шаг назад.
– Что вы хотите от меня? Кто вы? – спрашивает она грубым тоном.
– Мы – жены Джузеппе Карузо и Винченцо Ло Порто, – отвечает другая, с виду ровесница Джованны, но на самом деле намного моложе ее: женщину состарили горе и позор. На ней платье, которое, вероятно, с чужого плеча, потому что оно ей и широко, и коротко.
– Не подумайте, донна Джованна, мы – женщины, матери, как и вы. У нас дети, но их нечем кормить.
Джованна каменеет.
– Вы пришли просить у меня денег, чтобы растить своих детей, которые хотят есть? Обвиняйте своих мужей, спрашивайте с них. Им надо было хорошо подумать, прежде чем врываться в мой дом и красть вещи! А они еще и сбежали, как трусы.
Жена Винченцо Ло Порто подходит ближе.
– Мой муж никуда не сбежал, – шепчет она; глаза красны от слез. – Я не могу ни поставить ему свечку, ни принести цветка. Из-за вас я осталась без мужа.
Джованна так и стоит, не двигаясь. Чувствует, что донна Чичча застыла позади нее, ощущает ее тяжелое дыхание.
Тогда она переводит взгляд на жену Джузеппе Карузо, прижавшую руки к животу. Та кивает.
– Мой свекр тоже так думает: он требует справедливости, сказал, дойдет до Рима, если ему не скажут, куда делся его сын. Нам подбросили убитую собаку под дверь дома, – шепчет она и в отчаянье хватает Джованну за запястье. – Теперь вы понимаете?
– Вы знаете, что другие люди собирались украсть у вас гораздо больше, чем пару серебряных вилок? – Жена Ло Порто подходит к Джованне почти вплотную. – Хотели похитить вашего сына или внучку. Такое уже случалось, вы знаете…
Для Джованны это уже чересчур. Она отстраняется, отталкивает женщину.
– Отойдите! – требует она.
В этот момент извозчик хватает одну женщину за руки, оттаскивает ее назад. Джованна, пользуясь замешательством, успевает сесть в экипаж, хотя другая женщина пытается ухватить ее за одежду. Донна Чичча бьет ее по руке.
– Поехали! – велит Джованна и кладет руку на грудь, чтобы успокоить дыхание и унять сердце. – Едем, едем скорее! – повторяет она громче, в то время как обе женщины кричат и изо всех сил колотят по окошку.
Наконец экипаж трогается с места. Крики заглушаются шумом громыхающих по булыжной мостовой колес и тяжелым дыханием донны Чиччи.
У Джованны слова комом застряли в горле. Она прижимает к груди руки в черных перчатках.
– Вы знали об этом? – спрашивает донна Чичча.
Джованна ищет утешения в спешно произнесенной молитве Аве Мария, но не находит. Чувство вины и подступающая тошнота вызывают боль в желудке.
– Нет.
– Вы заметили, как они одеты?
Она коротко кивает и смотрит в окно, ничего не видя.
Черные платья. Две женщины были одеты в траур. Как вдовы.
И вдовами они станут официально спустя несколько недель после того, как будут найдены трупы их мужей в пещере, в селении за городом.
Они были убиты через несколько дней после кражи. И никогда не покидали Палермо.
Дело об извозчиках дойдет до ушей начальника полиции, который приедет с Севера через год. Этот бескомпромиссный человек привык жестко наказывать своих врагов, как он это сделал несколько лет назад, когда отправил за решетку двести членов «Братства Фавары», душегубов, ответственных за многочисленные убийства.
Правительство поручит ему покончить с мафией, преступной организацией, которая у всех на языке и которой всякий раз удается ускользнуть от правосудия. Ему придется копаться в грязи, где смешались политическая власть и беззаконие, и раз от раза убеждаться, что вся система себя скомпрометировала. Система, где преступники служат сенаторам, аристократам и влиятельным лицам, «которые охраняют и защищают их, чтобы те, в свою очередь, также охраняли и защищали их», как напишет начальник полиции в своем подробнейшем отчете. Стало быть, ему доложат, что Флорио обокрали. Он попытается допросить донну Джованну, но безуспешно. Попробует поговорить с Уитакерами, чтобы прояснить обстоятельства похищения Одри с целью вымогательства, но в ответ получит только молчание.
Много чего поймет про мафию этот светлобородый человек по имени Эрманно Санджорджи. Разберется в ее устройстве: в системе кланов, в капо, смотрящих каждый за своим районом, в солдатах и клятве верности… Структура, которая на протяжении почти ста лет останется неизменной, судя по признаниям «босса двух миров», Томмазо Бушетты, сделанным сначала судье Джованни Фальконе, во время секретного допроса, длившегося несколько месяцев, затем во время первого настоящего процесса против мафии, шедшего в общей сложности шесть лет, с 1986 по 1992 год. На мафии будет лежать вина за убийства того же Фальконе и Паоло Борселлино, его соратника, через четыре и шесть месяцев соответственно после окончания процесса.
Да, Эрманно Санджорджи много чего поймет про мафию.
Но доказательств будет ничтожно мало.
Март 1898 года замер в нерешительности и продвигается вперед неуверенными шажками, как ребенок. И в солнечные дни часто дует ледяной ветер, треплет сад в Оливуцце, раскачивая верхушки деревьев.
Из окна малого зала, что рядом со спальней, Франка смотрит на тени пальм и слушает шум листвы. Он напоминает ей плеск моря о борт яхты «Аэгуза» и круиз, который Иньяцио организовал прошлым летом по восточной части Средиземноморья. Воскрешает в памяти суровую красоту островов Эгейского моря, прозрачные воды турецкого берега. Тончайшее очарование Константинополя. Улочки Корфу, по которым она ходили и хохотала вместе с Джулией, а Джовануцца бежала за ними вприпрыжку в сопровождении няни. Ветер, в котором чувствовался аромат душицы и розмарина…