– А ваш отец как себя чувствует?
– Ничего, спасибо. Все время злится на Пеллу, – отвечает ди Рудини, пожимая плечами.
– И я его понимаю, имеет право. Вы знаете, я убежденный сторонник вашего отца, он всегда находил во мне верного союзника, – отвечает Иньяцио. – Хорошо понимаю, почему он разошелся во взглядах с правительством, одержимым унификацией, которая точно никак не благоприятствует Сицилии и всему Югу в целом. Как будто Сицилия – то же самое, что Пьемонт или Тоскана! Мы выжили при Бурбонах, но не можем освободиться от гнусных договоров и таможенных сборов, навязанных нам правительством Рима… тогда как предприятия Севера, надо полагать, избавлены от оков!
Карло ди Рудини кривит губы в горькой ухмылке:
– Когда отец был в правительстве, он всегда защищал интересы Юга, и особенно Сицилии. Наша нация еще слишком молода и сформирована разными правительствами. Объединение произошло слишком быстро. Италия, дорогой дон Иньяцио, родилась уже разобщенной, – разочарованно произносит он. – Отцы-основатели Италии сорок лет назад не приняли во внимание, насколько различаются между собой Север и Юг, и мы сейчас расплачиваемся за их ошибки.
Иньяцио кивает:
– Так и есть, после объединения Сицилию и сицилийцев отодвинули в сторону, как старый ботинок. Никаких планов, никакого обновления, сплошные обвинения в том, что мы проедаем деньги, как бедные сироты, что мы… народишко, – чуть ли не выплевывает он слово. – Так что еще и поэтому я основал Аграрный консорциум – потому что верил, что можно сделать что-то конкретное, отвечающее насущным потребностям. В других краях землевладельцы – это политическая сила, к которой прислушиваются и которую поддерживают, а здесь у нас они выглядят как несчастные простофили.
Ди Рудини недоверчиво поглядывает на собеседника. Дотации дом Флорио всегда получал в избытке и в поддержке политиков никогда не испытывал недостатка, взять хотя бы морские концессии и прочее. Иньяцидду Флорио, однако, не обладает ни авторитетом деда, ни характером отца. Вне сомнения, он человек доброй воли и полон светлых идей, но в нем нет постоянства, он как тряпочный флажок, флюгер, который повернется туда, куда подует ветер. Да и в производстве он точно не блещет новаторством: ему следовало бы больше средств вкладывать в такие предприятия, как «Оретеа», которые отстают, не поспевают за предприятиями Северной Италии. Как бы то ни было, признавая за ним особую тягу к светским удовольствиям, ди Рудини знает, что это человек влиятельный, богатый, обладающий обширными связями. Именно поэтому он позволил втянуть себя в издание газеты.
Иньяцио, будто читая его мысли, подается вперед, сжимает его руку.
– Уверен, мы наделаем шуму. Объективная информация станет основным принципом нашей газеты. Я задействую свои контакты за границей, чтобы добывать новости со всех концов света, мы пригласим солидных авторов: Колайанни, Луиджи Капуану… даже великий д’Аннунцио заверил меня, что будет с нами сотрудничать. «Джорнале ди Сичилия» сделала много, но настал момент, когда надо, чтобы кто-то всерьез взялся защищать интересы сицилийцев. В этом мнении все сходятся. Даже Филиппо Ло Ветере, социалист, а не дворянин, восседающий на троне: нет никакого смысла собственникам воевать с крестьянами, говорит он. Никто, кроме нас самих, нам не поможет.
Иньяцио хочет добавить, что читателей можно привлечь, предложив в качестве поощрения за подписку вазы или посуду с фарфоровой мануфактуры Флорио, но не успевает: экипаж останавливается на виа Чинторинаи, у редакции газеты, первый номер которой выйдет именно сегодня и проложит путь следующим выпускам. Искренне и смело газета будет рассказывать многим поколениям палермитанцев о горькой жизни их города. За ее редакционными письменными столами зажгутся яркие звезды сицилийской и итальянской журналистики. И прежде чем закроется, она не раз станет свидетелем гибели своих журналистов от рук мафии.
«Л’Ора».
Ежедневник политической жизни Сицилии.
Костанца Иджеа Флорио появится на свет 4 июня 1900 года. В семье ее будут называть просто Иджеа и воспримут как зарок счастья в новом веке.
Но в этот раз радость не разделят рабочие дома Флорио. Никто из них не придет на виллу в Оливуцце отпраздновать рождение ребенка. Какой праздник, когда нет работы.
В период с июня по ноябрь правительство приостанавливает выдачу субсидий на постройку новых кораблей. Эта мера наносит ущерб корабельным верфям Севера – правда, они уже обеспечены заказами – и буквально ставит на колени судостроение Юга, в первую очередь верфь в Палермо, все еще недостроенную. Итальянская судоходная компания «Генеральное пароходство» прерывает работы, Иньяцио вынужден уволить сотни рабочих.
В ситуации, которая еще больше осложняется после покушения, в результате которого погибает король Умберто I, нет смысла обращаться в Рим, откуда шлют лишь пустые заверения и сигналы тревоги по поводу вероятного мятежа, а значит, нужно следить за возможными провокаторами и в случае необходимости арестовывать их немедленно. Палермо лишают даже нищенского подаяния: префект подает прошение на выдачу пособий для бедствующих семей, но его отклоняют. В итоге префект сам забирает прошение, испугавшись своей смелости.
Количество безработных растет, в начале 1901 года их насчитывается почти две тысячи. Растут и городские налоги – неумелая попытка властей сбалансировать хронически дефицитный бюджет.
И на волне долгого, нескончаемого голода, глубочайшего отчаяния, гулкой тревоги то и дело разносится эхом единственная фраза, которую нашептывают все, от рабочих «Оретеа» до служащих, ремесленников, грузчиков и моряков корабельной верфи. Фраза, звучащая безжалостным обвинением: «Иньяцио Флорио – лжец».
Судоверфь принесет городу благосостояние, заверял он. Экономика получит новый импульс, утверждал он. У всех будут хлеб и работа, обещал он.
А в конечном счете Палермо пребывает в бездействии и лишь издалека смотрит на гигантскую незаконченную стройку, технически устаревшую еще до введения в работу.
И виноват во всем Иньяцио Флорио.
Рассвет 27 февраля 1901 года пришел с ознобом, с шалями, наброшенными на плечи, с белыми пятнами снега на верхушках гор и свинцовым небом. Только в феврале на Сицилии бывает по-настоящему холодно.
И этот холод пробирает виллу в Оливуцце, просачивается сквозь стены и окна, утепленные кусками шерсти, чтобы не дуло, и, несмотря на теплые грелки, добирается до Иньяцио, укрытого одеялами.
Для него непривычно просыпаться так рано. Да он, можно сказать, и не спал. Ему тридцать, но сегодня утром он чувствует себя в два раза старше.
Дрожа, он встает с постели, надевает халат и идет в кабинет. Просит подать ему кофе и коньяк и велит не беспокоить.
Смотрит на стопку папок на письменном столе: листы бумаги, к которым он не хочет прикасаться. И тем не менее они здесь, и ему придется вникнуть в расчеты. Долги банкам, прежде всего Итальянскому коммерческому, который ссудил ему денег на улаживание проблемы с «Кредито Мобильяре». В качестве гарантии он вынужден был заложить часть акций «Генерального пароходства».
А теперь он узнал, что заказы на военные корабли, на которые он рассчитывал после прекращения правительством выплат на строительство гражданских, отдали верфям в Неаполе и Генуе. Палермо и Флорио вычеркнули. Им не досталось ничего, даже крошек со стола.
Поэтому сейчас его акции подешевели, сильно подешевели, и банки хотят других залогов, других гарантий.
Иньяцио звонит в колокольчик.
– Вызовите Морелло в редакцию газеты, срочно! – приказывает он слуге, появившемуся в дверях.
Потом садится за стол, испытывая ощущение, будто почва уходит у него из-под ног и не за что ухватиться, чтобы не упасть.
Внезапно слышит какой-то шум, похожий на слабый стон.
Вот он, этот скрип, предвестник крушения.
Иньяцио стучит кулаком по столу. Если б только он навел справки и убедился в надежности банка «Кредито Мобильяре» несколько лет назад, вместо того чтобы вкладывать туда капиталы. Надо было слушать тех, кто советовал ему держаться от него подальше, когда разгорелся скандал с «Банка Романа». Не следовало возмещать потери вкладчиков из собственного кармана…
Вот уже восемь лет дом Флорио расхлебывает последствия тех решений.
Помощь из Рима мизерная, и, как он уже понял, будет еще меньше. Политика стала бесконечной подковерной игрой, а союзы – временными и некрепкими. В правительстве постоянно меняются лица – на смену Луиджи Пеллу пришел немолодой уже Джузеппе Саракко, а несколько дней назад вместо него назначен Джузеппе Дзанарделли, еще один чиновник с Севера, – и теперь почти невозможно завязывать долгие и выгодные отношения с министром или замминистра, чья деятельность сводится к тому, чтобы взять все, что плохо лежит, и защитить интересы собственные и тех, кто оказывает им услуги.
Да, вся политическая власть уже в руках промышленников Севера. У них фабрики, судоверфи и передовая металлургическая промышленность. Они имеют возможность загрузить в поезда свои товары и мгновенно доставить их куда угодно. И плевать они хотели на сложности морских перевозок.
На какое-то мгновение у Иньяцио сводит желудок, будто вместо воздуха в легкие попал железный порошок. И тут же он выталкивает его с хрипом, похожим не то на сдавленный крик, не то на всхлипывание.
Как мы дошли до такого? Как я дошел до такого? – спрашивает он себя. Его взгляд останавливается на полотне с изображением «Валькирии»: эту картину он заказал незадолго до продажи яхты. Она напоминает ему о счастливых моментах вольной, беспечной жизни, в которой были регаты, турниры и лаун-теннис. От тех времен мало что осталось: праздники, естественно, и маленькие… шалости, которые он иногда себе позволяет.
Он всегда любил жизнь, спорт, приключения, а теперь вынужден безвылазно сидеть за столом, как и его отец, и пытаться найти выход из безвыходного положения, в чем никто,