Они ее освистывают.
Иньяцио чувствует в воздухе неприязнь. Она источает сухой запах серного колчедана, который воспламенился, как порох, и перевернул все вверх дном. Признаться, он постарался, чтобы Лину встретили шумными аплодисментами: передал приличные деньги театральным капельдинерам, заплатил клакерам…
Но он не единственный, кому в голову пришла эта идея.
Иньяцио ошеломлен. Он делает шаг вперед, находит глазами свою ложу. Винченцо хихикает, прикрывая ладонью рот, мать от смущения смотрит в пол. Франка с непроницаемым видом глядит на сцену, по ее губам скользит тень улыбки.
Иньяцио ведет глаза по линии ее взгляда, как по струне. На другом конце – глаза Лины.
Вздрогнув, он понимает, что присутствует при битве двух львиц за власть над территорией, на молчаливой войне двух жестоких существ, оценивающих силы друг друга, безразличных к тому, что происходит вокруг них.
Франка.
Это она спустила на Лину лавину из криков и свистов. О нет, не лично, в этом не было необходимости. У нее так много друзей и поклонников, желающих ей угодить, что достаточно одного ее слова, чтобы они устроили настоящее светопреставление.
И чтобы дать всем понять, кто здесь главный.
Иньяцио стоит все так же неподвижно, когда оркестр наконец снова начинает играть. Скоро закончится первая картина, и ему придется утешать Лину. Это совсем не сложно: слезы и упреки не в ее характере. Она смелая женщина, сама проложила себе дорогу в жизни, раздавая тумаки направо и налево, но и немало получая в ответ. Бесстрашие и самоуверенность восхищает Иньяцио в Лине.
Однако до сегодняшнего вечера он не подозревал, какой сложный путь прошла его жена за все эти годы. Да, конечно, она уважаемая женщина, верная супруга, мать семейства, но не в этом дело.
А дело в том, что в их браке он оказался слабым звеном.
Каким он всегда и был.
Большой зал суда присяжных в Болонье переполнен, туман сигаретного дыма застилает лица присутствующих. С тростью и шляпой в руке в зал входит Иньяцио, осматривается вокруг. Впереди стоят длинные скамьи для журналистов и адвокатов, выше судебной скамьи расположены галереи для широкой публики. По залу прокатывается гул, люди устремляют на него любопытные взгляды: многие его узнали.
– Синьор Флорио, пожалуйста, сюда, – секретарь делает знак следовать за ним, и Иньяцио неуверенно идет, стараясь смотреть на судей, а не на клетку, в которой между двумя жандармами на деревянной скамье сидит Раффаэле Палиццоло. Но глаза двух мужчин на мгновение встречаются, и Иньяцио вздрагивает: Палиццоло сильно осунулся и похудел, его элегантная, несмотря на обстоятельства, одежда болтается на нем мешком. Однако взгляд его спокоен, спина прямая. В знак приветствия Палиццоло чуть опускает голову и едва заметно улыбается.
Восемь лет прошло с убийства Эмануэле Нотарбартоло: восемь лет правосудие пыталось не увязнуть в зыбучих песках ложных следов, недосказанности и лживых показаний. Два года назад в Милане прошел путаный судебный процесс, доведенный до абсурда, в ходе которого обвинялись два железнодорожника: они ехали в поезде, в котором убили Нотарбартоло, а потому должны были быть соучастниками преступления. Но во время того процесса среди свидетелей оказался сын жертвы, Леопольдо, который, проявив исключительную смелость, нарисовал мрачный портрет Палермо, заложника личных связей, города, чьи жители готовы на все, даже на убийства, дабы сохранить свои привилегии, и указал на Палиццоло как на заказчика убийства его отца. После разразившегося скандала расследование было продолжено, и 8 декабря 1899 года начальник полиции Эрманно Санджорджи арестовал Палиццоло. Спустя несколько дней миланский процесс был приостановлен. И возобновлен в Болонье через два месяца, 9 сентября 1901 года.
Иньяцио садится на скамью для свидетелей, закидывает ногу на ногу и кладет руки на колени. Он испытывает внутренний дискомфорт, от которого трудно освободиться. До настоящего момента ему удавалось держать под контролем чувство неловкости, вызванное данной ситуацией, но здесь, в зале суда, это не так-то легко. Он никогда не сталкивался с правосудием, но главное, не может смириться с тем, что его имя – вместе со многими другими именами представителей высшего палермского общества – связывают с этим делом. Он так нервничает, что накануне даже поссорился с Линой, которая предложила ему вместе поехать в Болонью, пообещав, разумеется, и близко не подходить к зданию суда.
Председатель суда Джованни Баттиста Фриготто первый задает вопрос:
– Вы синьор Флорио Иньяцио, сын покойного Иньяцио?
Иньяцио кивает.
– И ваша профессия…
Иньяцио прокашливается:
– Я промышленник.
Председатель поднимает брови от удивления:
– Разве магазин не находится в вашей собственности?
– Да, старое семейное торговое предприятие. Я также владею винодельней, где производится марсала, Итальянской судоходной компанией «Генеральное пароходство» и…
– Мы пригласили вас сюда из Палермо не для того, чтобы заслушивать отчет о вашем благосостоянии, – сухо перебивает Фриготто и смотрит на Иньяцио как на разбогатевшего босяка, который не умеет вести себя в суде.
– Вы сами спросили меня о моей деятельности, которая, по сути, общеизвестна, – раздраженно отвечает Иньяцио.
– Возможно, в ваших краях и известна, синьор Флорио. Мы находимся в Болонье, и здесь не все знают, кто вы и чем занимаетесь в жизни.
Публика начинает шуметь, слышатся даже издевательские смешки. В толпе Иньяцио замечает знакомого журналиста из Катании, тот переговаривается с коллегой с усмешкой на губах, однако, поймав взгляд Иньяцио, тут же опускает голову и записывает что-то в записную книжку.
– Итак, синьор Флорио… Вас вызвали сюда в качестве свидетеля защиты. Вам знаком обвиняемый Раффаэле Палиццоло?
Иньяцио кивает.
– Говорите, синьор.
Покашливание.
– Да.
Иньяцио поворачивается, смотрит на Палиццоло. Тот кротко улыбается, как бы извиняясь за причиненное ему неудобство, но в его глазах сквозит предостережение, уловить которое может только сицилиец, и по спине Иньяцио пробегает дрожь. Он переводит взгляд на председателя, который, в отличие от Палиццоло, смотрит строго, вероятно, чтобы обескуражить допрашиваемого.
– Синьор Флорио, вы когда-нибудь слышали о мафии?
При этом вопросе Иньяцио чуть ли не подскакивает на месте.
– Нет.
– Повторяю вопрос: вы когда-либо слышали о преступной организации, именуемой мафией?
– А я повторяю вам свой ответ: нет.
Фриготто морщится.
– Странно, в полицейских депешах, которые приходят из Палермо, написано, что вы, как и многие другие, пользуетесь… услугами определенных людей для обеспечения безопасности вашего имущества. И что эти люди входят в преступное сообщество, к которому, возможно, принадлежит и обвиняемый. А именно к мафии.
Иньяцио беспокойно ерзает на стуле.
– Речь идет о местных работниках, которых я нанимаю из тех мест, где проживаю сам. Это честнейшие и почтеннейшие люди. Что касается депутата Палиццоло…
– Синьора Палиццоло, – поправляет его Фриготто.
– …он очень уважаемый человек в Палермо, всегда готовый помочь тому, кто оказался в трудной ситуации.
– Напоминаю вам, что вы под присягой, синьор Флорио.
Иньяцио скрещивает руки на груди.
– Мне хорошо это известно. Моя семья давно знакома с Раффаэле Палиццоло, к тому же он приходится родственником моей жене и…
– …из кожи вон лез, чтобы добиться для вас благосклонности в парламенте. Ну же, не притворяйтесь оскорбленным! Всем известно, что вы, сицилийцы, всегда помогаете друг другу, и не важно, имеете ли вы дело с честными людьми или с мошенниками.
По залу пробегает волна ропота. Репортеры с Юга возражают против таких домыслов, даже один из адвокатов пострадавшей стороны, Джузеппе Маркезано, громко выражает свое недовольство.
Приободренный Иньяцио подается всем телом вперед:
– Знаете, синьор председатель, такому «торговцу», как я, приходится заботиться о будущем своих предприятий, и нужно обладать громким голосом, чтобы донести свои просьбы до ведомств. Депутат Палиццоло всегда принимал близко к сердцу нужды Сицилии…
– И Флорио! – раздается выкрик из публики.
Иньяцио резко оборачивается и узнает в крикнувшем репортера из палермской «Баттальи», социалистической газеты Алессандро Таска ди Куто.
Встает Маркезано:
– Синьор Флорио, мы вызвали вас для выяснения конкретного вопроса. Правда ли, что Раффаэле Палиццоло предложил вам купить недвижимость, именуемую «Вилла Джентиле», с целью строительства там домов для ваших рабочих?
Иньяцио морщит лоб.
– Да, но я не согласился.
– Почему?
– Не помню.
– Если бы Палиццоло попросил у вас в долг значительную сумму, вы бы ему ее дали?
– Если бы ею располагал, конечно. Как я уже сказал, я хорошо знаю этого синьора, к тому же мы родственники…
– Вы считаете, Палиццоло мог бы совершить убийство или быть его заказчиком?
Иньяцио округляет глаза.
– Нет, я совершенно уверен, что нет! – выкрикивает он. – Если уж на то пошло, его имя в этом ужасном деле прозвучало только во время того странного процесса в Милане, поэтому…
– Спасибо, – перебивает его Маркезано. – Синьор председатель, у меня больше нет вопросов.
– Вы можете идти, синьор Флорио, – говорит Фриготто, даже не смотря в его сторону.
Выйдя из суда присяжных, Иньцио попадает в густой туман, которого он не замечает, настолько велико его раздражение. Широкими шагами он пересекает площадь, ритмично постукивая тростью. Как этот судья смеет так со мной обращаться? Что он вообще понимает в моих делах? – зло думает он. Чтобы что-то понимать, надо жить на Сицилии, есть ее соль, глотать ее пыль. Чтобы удержаться на сицилийской земле, надо нападать, а не защищаться, иначе загрызут… Он резко останавливается, глубоко вдыхает холодный воздух. Замечает наконец, что туман превратил здания, прохожих и экипажи в призраков. Горестно вздыхает.