Нет, ничего-то вы, северяне, не знаете. Считаете себя святыми и до сих пор не поняли, что в рай можно попасть только после того, как познаешь грех. А на Сицилии грех, от которого никому не уйти, – это знать, да помалкивать.
– Донна Франка… – Горничная стоит на пороге, рукой опираясь на дверной косяк. – Простите за беспокойство, но ваша дочь плохо себя чувствует. Она вся горит.
Франка сидит за туалетным столиком в своей спальне на «Вилле Иджеа» и складывает в сумку украшения, которые надевала накануне вечером на ужин у Ланца ди Маццарино. Она не доверяет горничным, даже Диодате. Предпочитает сама заботиться о своих драгоценностях.
В комнате повсюду разбросаны чемоданы и баулы. Камеристка приводит в порядок дневные и вечерние платья, пеньюары и туфли. Недавно вернувшись из Туниса, где они провели июль, завтра Франка, ее мать, Джованна и дети уезжают в Баварию. До того, в мае, они ездили на Фавиньяну – посмотреть на маттанцу вместе с семьей Тригона, Джулио и Биче ди Пальма, братом герцога Чиччо Лампедуза, Карло ди Рудини, Франческой Гримо д’Орсэ и другими родственниками и друзьями, в частности кузенами д’Ондес и Этторе Де Мария Берглер. Они провели очень приятные дни: гуляли по острову, катались на яхте и вели долгие ленивые разговоры за ужином.
Во всяком случае, так продолжалось до визита императрицы Евгении, вдовы Наполеона III. Печальная и приветливая, эта пожилая женщина завоевала всеобщую любовь. Она наблюдала за маттанцей с большим интересом, время от времени удивленно вскрикивая. Франка, естественно, до мелочей продумала ее пребывание, организовав в том числе превосходный ужин, после которого получила множество похвал. Но главное, императрица поздравила ее с недавним присвоением титула фрейлины королевы Елены.
Иньяцио же, не имевший дворянского происхождения, не был назначен придворным короля, что немало его разозлило. И эта злость добавилась к той, что он испытал после завершения суда над Палиццоло, которого приговорили к тридцати годам тюрьмы. Ко всему прочему, ему пришлось отсрочить свой приезд на Фавиньяну из-за участия в торжественной церемонии по случаю годовщины смерти Франческо Криспи, настигшей того год назад, 11 августа 1901 года. Под палящим солнцем Иньяцио вместе с кортежем представителей палаты депутатов и сенаторов доехал до кладбища капуцинов и должен был не только выслушивать бесконечные памятные речи, но и присутствовать при выставлении недавно забальзамированных останков.
Мумией ты стал и мумией останешься, подумал тогда Иьяцио, бросив на него последний взгляд, и вытер пот.
Затем в подавленном настроении он прибыл на Фавиньяну и отвел душу, увиваясь вокруг Биче на глазах ее мужа и Франки. Биче, разумеется, не отвергла его знаков внимания.
Как обычно, Франка сделала вид, что ее это не волнует. Признание ее придворной дамой давало повод гордиться собой и вместе с тем наполняло приятным мстительным чувством по отношению к Иньяцио. Она теперь не только красивая жена и мать наследника одной из самых богатых европейских семей – теперь она с полным правом могла принимать у себя королевских особ, пользоваться их симпатией и уважением. Какая разница, одной любовницей больше, одной меньше!
Перед отъездом императрица хотела попрощаться и с детьми. Франка с нежностью вспоминает заспанные личики Джованнуццы, Беби-Боя и малыша Джузеппе Томази, сына Биче, одетых по всем правилам этикета в семь утра, чтобы предстать перед королевой, до того как она поднимется на свою яхту. Иджеа осталась спать в своей колыбели.
Франка резко поднимает голову от украшений.
– Кто плохо себя чувствует? Иджеа или Джованнуцца? – спрашивает она с ноткой огорчения в голосе. Если одна из ее дочерей плохо себя чувствует, им придется отложить отъезд минимум на несколько дней, а ей так хочется сбежать от палермской жары. И от Иньяцио, чье присутствие в данный момент она еле выдерживает. Ей необходимы свежий воздух, люди, веселье.
– Синьорина Джованнуцца. – Горничная в ожидании сцепляет пальцы в замок, нервничает.
– Иду.
Франка проходит через комнаты в пеньюаре, шелк обвивается вокруг ее щиколоток, звук шагов приглушается коврами. Она входит в комнату Джованнуццы. Девочка лежит в постели, щеки красные от высокой температуры, опухшие веки прикрыты. Глядя на нее, Франка в который раз думает, что дочь выглядит старше своих восьми лет, быть может, из-за своего грустного личика, которое было у нее всегда, а может, потому что тоненькая и рослая, как и она.
– Maman, – хриплым голосом шепчет Джованнуцца и тянет к ней ручку.
– Любимая моя, что у тебя болит?
– М-м-м… У меня сильно болит голова, – отвечает она. – И я хочу пить… – добавляет по-немецки.
Франка ищет глазами на тумбочке бутылку воды. Гувернантка торопливо подходит к столу в центре комнаты, наливает воду в стакан, подает ей, встает у изножья кровати.
Франка помогает Джованнуцце подняться на подушки. Девочка делает глоток, надрывно кашляет и выплевывает жидкость на постель.
– У меня все болит, мама, – говорит она и жалобно плачет.
Франка вытирает ей лицо платком, гладит ее. Горячая. Очень.
В груди поднимается тревога. Здоровье Джованнуццы всегда было источником беспокойства, но эта лихорадка не похожа на прошлые.
– Вызовите доктора. Не нашего. Он слишком долго будет до нас добираться. Из гостиницы, – говорит она гувернантке. Потом целует дочку, крепко обнимает. – Я с тобой, – убаюкивает она ее. – Hab keine Angst, mein Schatz…[28] – произносит она. – Не бойся, любовь моя…
Доктор – строгий, худой мужчина с большим опытом за плечами – приходит спустя несколько минут. Франка успела переодеться и теперь с растущей тревогой наблюдает за осмотром ребенка. Доктор улыбается Джованнуцце, обращается с ней с большой осторожностью, но его лицо выдает напряжение.
Они выходят из комнаты, стоят за дверью. К ним подходит Маруцца.
– Что с ней? – спрашивает Франка, теребя платок.
– Боюсь, у нее тифозный жар, – отвечает доктор. – Глаза опухшие, высокая температура, замедленные рефлексы… Все признаки воспалительного процесса.
Франка испуганно закрывает руками рот, смотрит на закрытую дверь.
– Что… как она могла заразиться?
Доктор разводит руками.
– Она могла выпить зараженной воды или съесть что-то заразное. Кто знает? Нет смысла задаваться вопросом, как это случилось. Лучше изолируйте ее от остальных и часто обтирайте. Скажите служанкам кипятить белье, на котором она спит.
Маруцца сжимает руку Франки, которая не сводит с врача испуганных глаз.
– Я позабочусь об этом, – говорит она ей.
– Я сделаю ей кровопускание, чтобы облегчить головную боль, и разведу двадцать пять капель настойки йода в стакане молока…
Франка не слушает его. Несмотря на жару, она будто покрылась слоем льда.
– Моя девочка, – бормочет она. – Джованнуцца моя… – И гладит дверь, словно ее ласка дойдет до дочери.
Доктор опускает глаза.
– Должен сразу предупредить вас, донна Франка: с этой болезнью сложно бороться. Мой совет: найдите для девочки более прохладное место, где нет морской влажности, чтобы облегчить ей дыхание.
Франка берет себя в руки, прочищает горло:
– Она не может путешествовать, верно?
Доктор качает головой.
– А… если мы увезем ее из Палермо на нашу виллу в Сан-Лоренцо?
– Да, так было бы лучше. – Он улыбается ей, пожимает руку. – Держите меня в курсе.
Джованнуццу перевозят с «Виллы Иджеа» на виллу на холмах в автомобиле. За рулем сидит Винченцо и шутит с ней, стараясь развеселить. Эта девчушка с большими темными глазами занимает в его сердце особое место, и она тоже всегда отвечала любовью на чувства своего доброго дяди. Теперь же, закутанная в несколько одеял, Джованнуцца лишь слабо улыбается. Большую часть пути она проваливается в удушливое забытье и иногда постанывает, прижимает к себе свою любимую Фанни в розовом платье. На полдороге она засыпает. Франка поправляет на ней одеяло, забирает куклу.
Что с тобой? Что случилось, доченька моя? – думает она, и ее сердце сжимается в тисках тревоги.
Фыркнув и подняв облако пыли, автомобиль останавливается перед входом на виллу.
– Здесь тебе станет лучше, – говорит Винченцо Джованнуцце, беря ее на руки, чтобы занести в дом. – Как только ты поправишься, мы поедем кататься. Мы помчимся так быстро, что у тебя слетит шляпка, доедем до мыса Галло посмотреть на рыбаков, возвращающихся с моря.
– Спасибо, дядюшка, – говорит она, протягивает ручку и дергает его за тонкие усы – игра, в которую они играют с тех пор, как она научилась забираться к нему на колени. Затем она поворачивается, ищет глазами мать, и Франка подходит к ней.
– Что тебе принести, солнышко мое?
– Фанни…
Франка поворачивается к Маруцце, которая держит еще одно одеяло и корзинку с игрушками, откуда высовывается фарфоровая кукла. Передает ее Джованнуцце, девочка крепко ее обнимает.
– Фанни тоже очень сильно замерзла… – шепчет она.
Вышедшие их встречать служанки услышали голос Джованнуццы и, не дожидаясь указаний, побежали греть для ребенка постель.
Тем же вечером Иньяцио открывает дверь комнаты, отведенную для Джованнуццы. Тяжелый аромат бальзамического масла, который должен был облегчить дыхание дочери, бьет наотмашь его по лицу.
Личико маленькой девочки – красное пятно на подушке. Лицо Франки как мраморное.
Иньяцио подходит к Джованнуцце, наклоняется, целует ее, и она с трудом приоткрывает глаза.
– Daddy, папочка, – говорит она ему. – Мне так плохо…
– Знаю, душа моя, – отвечает он, прислоняя ладонь к ее щеке, которую тут же отводит, такая она горячая.
Иньяцио поднимает голову, смотрит на Франку. Она сидит на другой стороне кровати и отвечает ему взглядом, полным страха. Впервые за долгое время просит у него помощи, чтобы заживить раны, открывшиеся в ее сердце. Вне всякого сомнения, Франка хотела бы оказаться на месте дочери, чтобы не видеть ее страданий.