Вопрос, который читает Иньяцио в ее глазах, приводит в ужас и его самого. С минуту они молча смотрят друг на друга. Потом он знаком просит ее выйти из комнаты, и Франка выходит вслед за ним.
Как только за ними закрывается дверь, она заливается слезами.
– Все очень плохо, Иньяцио, и я не знаю, что делать. Господи, помоги нам…
Иньяцио не отвечает. Прижимает ее к себе, гладит по волосам. Давно забытый жест, когда-то жест любви, а теперь лишь утешающий, но он хотя бы ненадолго успокаивает обоих. Франка со вздохом прижимается к его груди.
– Я боюсь, – на одном дыхании произносит она.
Я тоже, думает он, не в силах говорить. Потому что этот запах напомнил ему комнату, в которой умер его брат Винченцо и позже скончался отец. Вот что жжет его желудок, отнимает дар речи – кислый запах тела, которое пытается защититься от болезни, застыв в неподвижности, слишком уж похожей на смерть.
То, что его дочь может умереть, что ее судьба напоминает судьбу его младшего брата, этого он никак не может постичь.
На следующий день, когда Джованнуцца то проваливается в глубокое забытье, то периодически бредит, Иньяцио прибегает к своему испытанному оружию: власти и деньгам.
Он вызывает Аугусто Мурри, преподавателя клинической медицины Болонского университета, гениального медика, автора фундаментальных трудов о лихорадке и черепно-мозговых повреждениях, почитаемого в Италии и во всем мире. По общему мнению – друзей, знакомых, медиков – лучшего специалиста. Единственного, кто способен ее спасти.
Поэтому, когда вся семья собирается на вилле в Сан-Лоренцо, Иньяцио помогает ему добраться до Палермо. Предоставляет специальный вагон до Неаполя, оттуда – корабль до Сицилии. И, наконец, автомобиль – до виллы.
Палермо в ожидании. Ребенок болеет, невинная душа. Размолвки, зависть, злословия отложены на потом: приходят слуги за новостями для своих хозяев, приносят записки с пожеланиями скорейшего выздоровления или сообщают, что за Джованнуццу читают молитвы. Но вести все хуже. Ребенок все чаще теряет сознание, не ест, почти никого не узнает, только мать и бабушку, чье имя она носит.
Когда приезжает доктор Мурри, Джованнуца уже несколько часов не приходит в сознание. Франка сидит у ее кровати. Бледная, пряди черных волос в беспорядке падают на лицо, с опухшими от слез глазами и грязным платком в руках. Много раз она пыталась разбудить дочь, чтобы она сделала хотя бы несколько глотков молока, смачивала ее потрескавшиеся губы холодной водой, но дочка, ее дочка больше не реагирует.
Шестидесятилетний Аугусто Мурри ходит, слегка согнувшись вперед. И излучает спокойную уверенность. Лысеющий господин с густыми седыми усами, подкрученными кверху. Знаком просит Франку выйти, но она лишь задерживает на нем взгляд и выпрямляется на стуле. К ней подходит Иньяцио.
Они не сдвинутся с места.
Тогда Мурри прослушивает легкие ребенка, проверяет реакцию, пробует разбудить ее. И чувствует комок в горле, когда встречает взгляд родителей, о которых он, кажется, что-то читал в светской хронике. Но путешествия, драгоценности, сказочные праздники ничего больше не стоят. Они теперь обычные родители, отец и мать, объединенные съедающим их страхом.
После осмотра, пока горничные перестилают постель, пожилой медик взмахом руки просит их выйти вместе с ним. В коридоре их ждут Джованна и Констанца, две бабушки с четками в руках. С ними Маруцца.
Доктор прочищает горло. Говорит медленно, не поднимая глаз.
– Мне жаль, господа. По моему мнению, это не тиф. – Он выдерживает долгую тяжелую паузу. – Это менингит.
– Нет!
Франка шатается. Прежде чем Иньяцио успевает ее поддержать, Констанца обхватывает дочь за талию, чтобы та не упала. Маруцца придерживает Франку с другой стороны. Три женщины стоят плечом к плечу, не произнося ни слова. Слезы бесшумно текут по бескровному лицу обмершей Франки.
Это слово камнем упало в глубину ее сознания. Менингит, менингит, менингит… Она дрожит, и мать еще крепче обнимает ее, обливаясь слезами.
Иньяцио цепенеет, как будто он попал в воронку, в которую затягивает воздух, людей, вещи, даже свет.
– Но тогда… – говорит он и замолкает, не в силах продолжить. Смотрит в окно, выходящее в сад, и на какой-то миг будто видит своего отца: тот идет с Винченцо по своей любимой апельсиновой роще.
Голос доктора приводит его в чувства.
– Мы назначим все необходимое лечение, – произносит Мурри решительным голосом. – Мы еще поборемся и сделаем все возможное, чтобы облегчить ее страдания. Как не бывает двух одинаковых вещей, так и не бывает двух одинаковых больных, посему за маленькой Джованной необходимо вести тщательное непрерывное наблюдение. Вместе с тем буду с вами честен: вероятность выздоровления очень низкая. Даже если она поправится, она может перестать говорить или двигаться. – Он смотрит на Франку, которая вот-вот лишится чувств. – Вы должны крепиться, синьора. Вас ждут тяжелые дни.
Франко протягивает руку, ищет руку Иньяцио, находит.
Ей необходимо чувствовать, что он рядом, отец ее дочери. Несмотря на то что произошло за все эти годы, она хочет быть уверена, что они все еще одна семья. Что они могут пройти еще одну часть пути бок о бок. Что их любовь не совсем угасла. Что они встретят эту боль вместе. Что он не оставит ее одну в самый тяжелый момент. Что бездна, которая прямо сейчас разверзается под их ногами, не поглотит их.
Тонкая нить надежды остается, и она хватается за нее. Болезнь может иметь последствия? Они переживут, это ее не беспокоит. Она неотступно будет рядом, поможет Джовануцце стать женщиной, о чем она как мать всегда и мечтала.
Франка не хочет и не может понять, что грань между самообманом и надеждой тончайшая и что любовь в союзе с отчаянием способна породить самую болезненную ложь.
На рассвете 14 августа 1902 года Франка, только-только задремавшая рядом с Джованнуццей, просыпается. Из сада доносится пение птичек, приветствующих день, и мягкий ласковый свет струится сквозь белые занавески.
В комнате свежо. Тонкий запах травы перебивает аромат благовоний. Девочка, повернувшись к ней спиной, не шевелится. Тихо лежит на боку, черные косички раскинуты на подушке. Франка заглядывает ей в лицо через плечо, дотрагивается до нее: она как будто не такая горячая и, кажется, краснота спала. Гувернантка дремлет на стуле, и спит весь дом, погруженный в тишину.
Лечение помогает, мелькает в голове у Франки. Хоть бы жар отступил, и Джованнуцца проснулась. И не важно, что она не сможет нормально ходить и говорить. Они найдут лучших докторов, отвезут ее во Францию или Англию. Будут надолго уезжать на Фавиньяну, где она будет дышать морским воздухом и лечиться, вдалеке от любопытных взглядов. Главное, чтобы она была жива. Жива.
Франка снова протягивает руку, кладет на ее щеку.
И только теперь понимает, что ее девочка не посвежела, а остыла. Что она не бледная, а неестественно серая. Что все мечты, желания, надежды, которыми она тешила себя, разбились. Что Джованнуца никогда не станет взрослой, что Франка не увидит ее в свадебном платье и не будет держать ее за руку во время родов.
Фарфоровая кукла Фанни закатилась под кровать. Франка поднимает ее, вкладывает в ручки ребенка. Снова гладит Джованнуццу по щечке, шепчет: «Я люблю тебя», а в ответ – тишина, ее малышка больше никогда не забросит руки ей на шею и не скажет: «Я тоже, мамочка!»
Сердце раскалывается, и боль захлестывает, душит.
Джованна Флорио, ее дочь, умерла.
И только тогда Франка кричит.
В последующие после похорон Джованнуцы черные дни Иньяцио пытается поддержать Франку, и единственный способ, который он может предложить, это увезти ее из Палермо, подальше от тех мест, где жива память об их первом ребенке. Но когда он спросил, куда бы она хотела уехать – в Лондон? Париж? Баварию? может, в Египет? – Франка посмотрела на него долгим отсутствующим взглядом и проговорила лишь:
– На Фавиньяну.
Поэтому они поднялись на борт «Вирджинии», лопастного пароходика, перевозившего пассажиров на остров, и оказались одни в огромном палаццо близ порта, недалеко от тоннары. Франка выходит из дома рано утром и возвращается только к вечеру. Говорит, что идет «прогуляться», но к вечеру так утомляется, что часто ложится спать без ужина. Иньяцио заполняет дни чтением писем, которые приходят из Палермо и касаются дел в «Оретеа». Но ему тревожно.
Однажды утром он решает за ней проследить.
Фигура жены, стройность которой подчеркивает черное платье, удаляется, как призрак, по дорожкам, ведущим в горы, за тоннару. Франка идет, размахивает руками, изредка смеется. Временами останавливается, смотрит на море, возвращается назад. Снова и снова.
И только когда подходит ближе, Иньяцио понимает: она общается с Джованнуццей, говорит, что мама ее любит, что куклы ждут ее, что следующим летом они все вместе поедут купаться, что она подарит ей шелковое платье на день ее рождения. Зовет вполголоса, как раньше, когда малышка играла в прятки с детьми их гостей.
Франка хотела приехать на Фавиньяну, потому что здесь она была счастлива с Джовануццей.
Это ее способ – безнадежный, мучительный – ощущать свою дочь рядом.
Иньяцио возвращается в дом с тяжелым сердцем и со слезами, щиплющими ему глаза. Смерть не только отняла у него дочь, она отнимает у него и спокойствие, и красоту его жены, но он этого не допустит, нет, не допустит. Слишком много у него уже украли, и он даже думать не хочет, что будет, если Франка сойдет с ума. Лучше, в тысячу раз лучше будет вернуться в город.
Но, вернувшись в Оливуццу, Франка на несколько часов закрывается в комнате дочери. Приказывает не беспокоить ее. Не хочет, чтобы одежду убирали из шифоньера. Там до сих пор витает запах дочери, смесь талька и фиалок, а на туалетном столике все еще лежат ее щетки. Закрыв глаза, представляет Джованнуццу, слышит, как она ходит по комнате своей легкой походкой. Садится на кровать, положив одну руку на подушку, а другой прижав к себе фарфоровую куклу. Не Фанни. Фанни лежит вместе с дочерью. В гробу.