– Ах да, моя славная вилла! – восклицает он. – Базиле превзошел самого себя, не находишь? – обращается он к Алессандро. – Хотя я, очевидно, не облегчил ему жизнь… – И посмеивается. – Мне хотелось чего-нибудь похожего на барочный замок, но с элементами романтического стиля, типичного не только для Юга, но и для Севера… Не говоря уже об интерьерах: я попросил, чтобы можно было прямо из гаража, не выходя на улицу, подняться на верхний этаж, и он удовлетворил мою просьбу! Надо признать, ему действительно удалось создать необычное архитектурное сооружение, какое я и хотел. – Винченцо с гордостью смотрит на виллу. – Работы практически закончены, не думаю, что я понадоблюсь тем людям на строительных лесах.
– На деньги, которые потрачены на это здание, можно было бы целый год кормить десятки семей… тех людей, – бурчит Алессандро.
– Вполне вероятно. Но, положа руку на сердце, мне до них нет никакого дела, – отвечает Винченцо и улыбается при виде возмущенного лица князя.
– Ничего не меняется. Вечный ребенок, – вздыхает Иньяцио.
– Такова жизнь: гнаться за новыми удовольствиями, когда прежние надоели. – Винченцо снова смотрит на брата. – А я не собираюсь упустить ни одного из них.
После того как Алессандро Таска ди Куто попрощался, Иньяцио вернулся домой, раздумывая над последней фразой брата. Этот повеса прав. Возможно, ему надо создать вокруг Франки атмосферу легкости. Побольше улыбок, веселья вокруг. Он в этом еще раз убеждается, когда приходит на ее половину, погруженную в полумрак, мучительно напоминающий тот, в котором тонут комнаты его матери. Как будто стены взмокли от печали и больного дыхания.
В этом доме жизнь стала в тягость.
Лазурный Берег, солнце, море, тепло, друзья… Поначалу, он в этом уверен, Франка будет сопротивляться. Тогда он напишет Ротшильдам, которые обычно зимуют на Французской Ривьере, и попросит их помочь уговорить ее. Да, понадобится время, но в конце концов у него получится: они сядут в собственный поезд, приедут в городок Больё-сюр-Мер, поселятся в гостинице, которая очень нравится Франке, в отеле «Метрополь», и проведут там рождественские праздники.
Ему тоже нужно возвращаться к жизни.
Убаюканная движением поезда, Франка уснула на синем бархатном диванчике, положив голову на плечо Иньяцио. Уже несколько дней она не отходит от него, будто единственное, что может облегчить ее горе, – это связь с мужем. Даже в постели она не может заснуть, не обнявшись с ним. Иньяцио смущен. Он всегда плохо понимал, что чувствуют женщины. Он знает, как предвосхищать их желания, распознавать капризы, умеет понять их чувственные порывы, предугадать плохое настроение, но уловить их потребность в любви – нет. Любовь выражается языком, ему незнакомым.
Но он предчувствует, что утрата Джованнуццы, первенца, скрепившего их семью, угрожает разверзнуть между ними пропасть. Невозможно примириться с этой мыслью. Это стало бы еще одним доказательством его слабости, очередным провалом. Личным, не публичным, естественно, и он с отчаянием хватается за те опоры, которые у него есть. А Франка и в горе и в радости – его опора. И тогда он отвечает на ее желание любви. Встречается с ней, посвящает ей время, уделяет внимание, проявляет нежность. Д’Аннунцио совершенно прав: моя жена уникальная женщина, думает он. Страдания не лишили ее ни красоты, ни изящества. И он любит ее, несмотря ни на что. По-своему, но любит.
Так, как-то вечером спустя несколько дней после их приезда в отель «Метрополь» Иньяцио наблюдает за ней, чего давно не случалось. Франка сидит за туалетным столиком. Отпустила Диодату и сама вынимает шпильки из волос. Шалевый ворот пеньюара слегка прикрывает затылок. Лицо серьезное, взгляд спокойный, задумчивый. Они поужинали в номере вдвоем, и Франка даже съела целую тарелку рыбного супа, впервые за долгое время. Он подходит к ней сзади, кладет руки ей на плечи, нежно гладит, приспускает пеньюар до локтей. Там, где скользят его пальцы, ее кожа покрывается мурашками. Франка приоткрывает рот, замирает, рука сжимает гребенку.
Иньяцио медлит, затем прикасается губами к ее шее.
Давно он не испытывал такого желания, какое испытывает сейчас.
Франка дрожит. Испугалась? Иньяцио не знает. Опытный соблазнитель, он не понимает, как вести себя с этим хрупким созданием, собственной женой. Он поднимает руку, прикасается к ее лицу, и она с закрытыми глазами отдается его ласке. Неуверенно, словно боится дать себе волю. Поворачивается, ищет его губы, позволяет ему прогнать любовью боль смерти. И вдохнуть в нее немного жизни.
После того вечера Франка чуть успокоилась. Они несколько раз прокатились с Винченцо, у которого, правда, скверная привычка слишком быстро ездить на своем обожаемом автомобиле, и провели последние дни года с детьми: Беби-Бой решил попробовать шампанское, после чего скорчил такую рожицу, что всех насмешил. Иджеа, вцепившись в мать, наблюдала за фейерверком круглыми глазами. Несколько раз вскрикнув от страха, она перестала пугаться, засмеялась и захлопала в ладошки.
Сейчас они в саду «Метрополя», в огромном парке с пальмами и цитрусовыми деревьями, доходящими почти до самого моря. Январь. Солнечный день. Франка читает, устроившись в шезлонге, ее черное, отороченное кружевом платье облегает ноги. Беби-Бой гоняет голубей, Иньяцио разгуливает поблизости с вераскопом в руке. Подарок Винченцо, который несколько месяцев назад увлекся фотографией. Иньяцио надеется таким образом вызвать улыбку на лице жены.
Франка время от времени отрывает глаза от книги и наблюдает за мужем, который все больше хмурит брови, оттого что никак не может решиться сделать снимок. Ни с того ни с сего Беби-Бой хватает его за ногу и вопит, что он тоже хочет татаглафитески аппалат. С тех пор как Джованнуццы нет с ними, он стал легковозбудимым и часто капризничает. Иньяцио какое-то время дает ему прокричаться, но когда сын валится на траву и начинает бить кулаками по земле, срывается на него. Даже мгновенно подскочившая Франка не может его успокоить. В конце концов, нетерпеливо фыркнув, Иньяцио зовет няню, чтобы она увела Беби-Боя, чтобы он не мешал другим гостям. Прибегает девушка со светлыми косичками, подпрыгивающими на бегу.
– Займитесь им, пожалуйста. Думаю, он голоден… – просит Франка по-французски.
– Он только недавно поел, мадам Флорио. Но мало спал… – Молодая француженка склоняется и берет за ручку Беби-Боя. – Что случилось, ангел мой? Пойдем съедим чего-нибудь вкусненького? – И уводит ребенка, который продолжает дико орать и вырываться у нее из рук.
Франка возвращается на свое место, Иньяцио садится рядом, берет ее руку. Большие зеленые глаза выдают легкое беспокойство, но приступ отчаяния, кажется, прошел.
Быть может, пропасть между нами затянулась, думает Иньяцио. Может, у нас есть еще надежда. Он часто повторяет себе это, стараясь не засматриваться на очаровательных гостий отеля.
Франка просит его придвинуться к ней поближе.
– Мы получили приглашение от Ротшильдов на сегодняшний вечер, – говорит она. – Ужин и партия в карты только для близких друзей.
– Ты хотела бы пойти, Франка, дорогая? Ты можешь?
– Только если ты тоже этого хочешь.
Он целует ее в лоб и кивает. После первых спокойных лет брака Франка постепенно перестала его слушаться. Порой она делала что-то назло ему, как с портретом Больдини. Он чувствовал, что она отдаляется, но ничего не предпринял, чтобы ее удержать. Напротив, заменил ее женщинами, которые казались ему более страстными, более свободными, более… свежими. Как и его брат, он вечно нуждался в новых, сильных эмоциях, не хотел сковывать себя какими бы ни было узами. Теперь-то он понимает, что, кроме любви, Франка всегда испытывала к нему еще одно чувство: уважение. Уважение, в котором свет упорно ему отказывает, или, правильнее сказать, ценит только его имя и богатство. Что бы он ни сказал и ни сделал, Франка стояла и стоит выше всякой гнусности. В отличие от других и несмотря ни на что, она доверяла ему и доверяет до сих пор, хотя он был таким жестоким, таким… неблагодарным по отношению к ней.
С этими мыслями Иньяцио уходит писать ответ Ротшильдам, принимая их приглашение.
Немного отойдя, оборачивается. И встречает в ее взгляде любовь, которую он боялся, что потерял навсегда.
Этим вечером Франка надела простое черное платье и длинную нитку жемчуга. Пока Диодата укладывает ее волосы, она ловит в зеркале взгляд Иньяцио и читает в нем восхищение, греющее ей душу.
Перед уходом они заглядывают в комнату, служащую детской. Сонная Иджеа на ковре играет с куклой, не может заснуть, потому что Беби-Бой продолжает капризничать. Бросает игрушки на пол, отказывается надевать ночную сорочку, кричит, требует идти к морю, вырывается из рук няни, хватается за ноги матери. Франка наклоняется к нему, обнимает, пытается успокоить, но ребенок не слушается.
– Ну все. Хватит, Иньяцино! – вмешивается отец.
Ребенок заливается слезами. Няня с красным лицом берет его на руки, ласково утешает. После чего, сокрушенная, обращается к Франке:
– Он даже от еды отказался, не знаю…
Франка качает головой.
– Попробуйте рассказать ему сказку. Обычно ему нравится. – Она наклоняется к Иджеа, целует ее. – Нам пора идти. Уже поздно.
Иньяцио выходит за ней, предлагает ей руку, и они молча идут по роскошным коридорам «Метрополя» и спускаются по лестнице под восхищенными взглядами гостей отеля. Иньяцио напряжен, но Франка сохраняет безучастный вид. Уже в машине Иньяцио берет ее руку и чувствует, какая она холодная. Тогда только он понимает, что она нервничает не меньше его.
– С тобой все хорошо? – спрашивает он.
Франка кивает, переплетает свои пальцы с его и сжимает их.
Нежность, полузабытая теплота, согревающая ему сердце, все еще с ними, пламя еще не угасло. Они снова обрели друг друга. Стали сильнее, чем прежде.