инодельни, но оказывается…
– Нет, нет. Я им все отдал, кроме завода в Марсале, который я сдавал в аренду. А теперь я лишился и этого. Оставил себе только небольшое здание и готовую для продажи марсалу. – Иньяцио вздыхает. – Мне нужны деньги. Деньги и время. Знаешь, что случилось вчера? Я получил письмо от «Фекаротты» с просьбой поторопиться с платежом. И это уже второе письмо. Я поверить не мог.
– «Фекаротта»? Ты купил ей кольцо? – спрашивает Ромуальдо, указывая подбородком в сторону Франки.
Иньяцио мотает головой:
– Нет. Биче, – шепчет он и отводит глаза. – Эта женщина сводит меня с ума.
Биче. Беатриче Таска ди Куто.
Ромуальдо цедит ругательство сквозь зубы.
– С Таска ди Куто опасно иметь дело. Позволь тебе это сказать, я сам женат на одной из них, – твердо говорит он. – Дружище, что ты можешь поделать, если тебе приходится всех содержать? Винодельческое общество дало тебе передышку, но, конечно, тебе пришлось идти на компромиссы… Разве ты виноват, что винный рынок в таком плачевном состоянии? – Он кладет свою руку на руку друга. – Сначала филлоксера, потом кризис, акцизы на алкоголь…
– Это был удар под дых. Они многие годы пытались ввести акциз на ликерные вина в Риме, и вот им это удалось! – От досады Иньяцио хлопает рукой по перилам. – Я искал новые пути… несколько лет назад с коньяком, потом со столовыми винами, и ничего. Теперь, получается, и с марсалой проблемы: слишком, видите ли, крепкая. А ведь врачи советуют ее как тонизирующее средство… – Он резко встряхивает головой, трет ладонью висок, коротко дышит. Его охватывает гнев, простое чувство, которому стоит лишь выплеснуться, и оно исчезает. Гнев не подпитывается идеями и мыслями. Как обычно, Иньяцио принимает, заключает его в объятия, присваивает себе. – И Англо-сицилийской серной компании больше нет. Не то чтобы мы там много зарабатывали, но сам принцип, понимаешь? Американцы научились добывать у себя серу по-новому, что означает конец нашему экспорту в Соединенные Штаты. И готов поспорить, скоро они начнут продавать свою продукцию и в Европу, значит, прощай и торговля с Францией. Все дела, совершенно все терпят фиаско! Понимаешь?
– Надо полагать, – соглашается Ромуальдо.
Они какое-то время молчат. Иньяцио заговаривает первым, медленно, с трудом складывая слова в предложения:
– Ладно сера, сера меня всегда мало волновала. Но винодельня… Винченцо тоже поставил свою подпись, хотя не знаю, понял ли он… У него на уме одни развлечения. – Иньяцио фыркает. – А вместе с заводом мы потеряли и марку вина со львом. Все, все теперь принадлежит им… Нам остались только… – Он делает выразительный жест.
Жалкие крохи.
Ромуальдо смотрит на Иньяцио круглыми глазами, не веря своим ушам. Не знает, что сказать. Конечно, забота о доме Флорио целиком и полностью лежала на плечах друга, с того самого времени, когда он в двадцать с небольшим возглавил дело. Иньяцио работал, не жалея сил, даже если иной раз ввязывался в предприятия, не понимая точно, куда они его заведут. А Винченцо, он же ребенок, который играет в машинки. Что он знает об ответственности и о непростых решениях, которые приходится принимать? Но… дом Флорио без винодельни? Без марсалы? Ромуальдо трудно в это поверить.
– Мы с тобой об этом не говорили… То есть, что вы заключили этот договор, я помню, но ты не должен был…
Иньяцио опускает глаза.
– Так мы хоть что-то выручили, – отвечает он.
Много всего недосказанного скрывается в его уклончивом взгляде, во фразах, обрывающихся на полуслове.
Бессилие, страдание, унижение.
– Я пытался, Ромуальдо. Я пытался этого избежать, но долгов было и правда много. Банки из нас высасывают всё… и налоги! Налоги, которые приходится платить!
Ромуальдо в удивлении таращит глаза на друга. На долгий миг все вокруг него останавливается. Толпа, автомобили, болтовня и шумы исчезают, затянутые ослепительной белизной. Остаются только они вдвоем, поглощенные чувством, которое ни один из них не смог бы объяснить до конца.
Похожее на предчувствие первых подземных толчков.
Франка замечает, что Иньяцио с Ромуальдо ведут оживленную беседу. Поджимает губы. Двое мужчин, отказывающихся взрослеть, несмотря на то, что у обоих пробивается седина на висках и тяжелеют веки. Ничего хорошего из их разговоров ни разу не вышло. И в этот раз не будет исключения.
Она поправляет пальто, отороченное мехом, сжимает запястье сидящей рядом Джулии Тригоны и указывает на двух мужчин кивком головы.
Джулия переводит на них недовольный взгляд.
– Наверное, обсуждают женщин, – негромко говорит она. – Франка, дорогая, надо признать, мы вышли замуж за наискучнейших мужчин.
Франка горько улыбается и уже собирается сказать что-то в ответ, но на соседнее место садится Аннина Алиата ди Монтереале. Раскрасневшаяся, глаза блестят, взволнованна. Она разглаживает платье, наклоняется вперед, чтобы лучше видеть линию старта, поправляет шляпку.
Ее сестра Мария Кончетта, вздохнув, устраивается рядом с ней.
– Аннина, прошу тебя, веди себя прилично. Сначала исчезаешь на час, потом возвращаешься вся перепачканная в грязи и возбужденная. Синьоре не подобает быть такой… румяной. Франка, Джулия, ну скажите же ей, чтобы она не вела себя так…
Молодая женщина закатывает глаза и, не обращая внимания на сестру, поворачивается к Франке:
– Вы ведь тоже находите это зрелище впечатляющим? Как жаль, что из-за забастовки не смогли приехать французские команды…
Франка улыбается. Ей нравится пылкость Аннины, пусть ей и становится немного грустно от этого.
– Да, искренне жаль. И вдобавок эта ужасная авария с Жюлем Моттаром.
– Авария? Правда? – восклицает Аннина.
– Во время испытаний на повороте машина приподнялась, встала на дыбы, как лошадь, потом упала, вывернув колеса. Он повредил себе левое плечо и…
– Вот, видишь, Аннина, я же тебе говорила, что водить автомобиль очень опасно, – ворчит Мария Кончетта. – А ты требуешь купить машину…
– Если умеешь водить и внимателен на дороге, ничего не случится, – сердится девушка. – Ехать на автомобиле не опаснее, чем скакать верхом.
Но Джулию Тригону это не убеждает.
– Может, для мужчины – и так, – скептически замечает она. – Но для женщины… слишком рискованно. А вдруг что-нибудь случится, и она никогда не сможет иметь детей…
Аннина поднимает брови.
– Это вопрос времени. Женщина за рулем быстрой машины скоро никого не удивит, как и ее участие в гонках. В этом она уж точно не будет уступать мужчине.
Франка понимающе смеется.
– Ощущение, что разговариваю со своим деверем, – произносит она и смотрит на дорогу, пустую наконец, без механиков и зевак.
Арбитр готов дать сигнал к началу. Пилоты включают зажигание, воздух заполняется ревом моторов и криками. Одновременно с оркестром, играющим старт, стреляют из пушки, и на трибунах все встают.
В том году первым пришла, преодолев четыреста пятьдесят километров за девять с половиной часов, «Итала» из Турина Алессандро Каньо, у него же был лучший по скорости круг: почти сорок семь километров в час. Вторым пришла еще одна «Итала». Она пересекла финишную черту через десять часов. Поль Бабло пришел третьим, мадам и месье Ле Блон, несколько раз проколов шины, пришли к финишу, превысив двенадцать часов, максимально установленное время гонки. С лучшим, впрочем, результатом, чем у других участников – Винченцо Ланчи или американца Джоржа Поупа на «Итале», например, которые сошли с дистанции.
Пророчество Аннины сбудется в 1920 году на одиннадцатой «Тарга Флорио», когда баронесса Мария Антониетта Аванцо будет участвовать в гонке на «Бьюике». К сожалению, у нее выйдет из строя ходовая часть на втором круге. И после будет еще Элишка Юнкова, «мисс Бугатти», которая финиширует пятой в гонке 1928 года. Всегда галантный Винченцо Флорио, извинившись перед победителем Альбертом Диво, назовет Элишку героиней соревнования. В 1950–1970-х годах на гоночных трассах появятся Анна Мария Педуцци и Ада Пейс, участвовавшие в пяти гонках, а также Джузеппина Гальяно и Анна Камбьяги.
На семьдесят лет гонка «Тарга Флорио» станет площадкой для выступления великих пилотов: от Феличе Наццаро до Хуана Мануэля Фанхио, от Тацио Нуволари до Артуро Мерцарио, от Акилле Варци до Нино Ваккареллы. В молодости Энцо Феррари принимал участие в гонках пять раз, с 1919 по 1923 год, придя вторым на «Альфа Ромео» в 1920-м. И будут темные годы с небольшим количеством участников, серьезными авариями и трагедиями. Так, в 1926 году князь Джулио Мазетти «Лев Мадоние» погибнет на личном автомобиле «Делаж» под номером 13, с тех пор не присвоенным больше ни одной машине. 15 мая 1977 года Габриеле Чути потеряет контроль над своей «Озеллой» и врежется в толпу зрителей, лишив жизни двух человек. Соревнование остановят на четвертом круге. «Конец “Тарга Флорио”!» – будут кричать заголовки газет и впервые не исказят правду. «Маленький круг Мадоние» канет в вечность.
Но ничего из этого еще не произошло сырым утром 6 мая 1906 года. Никто еще не знал, какой след – глубокий, яркий, неизгладимый – оставит по себе «Тарга Флорио» как в итальянской, так и в международной истории развития автомобилей.
Но одно пари уже было выиграно. В тот день все итальянцы и иностранцы, пилоты и зрители влюбились. В Мадоние, в автомобили, в новый вид автогонок – в грандиозный спектакль, вызывающий бурные эмоции.
Винченцо Флорио привез на Сицилию будущее. И Сицилия этого никогда не забудет.
– О, у тебя есть пудра «Азюреа» от Пивера?! Моя любимая! Можно попудриться? – спрашивает Джулия, сидя рядом с Франкой.
– Конечно, бери.
В комнате Франки на «Вилле Иджеа» солнечный свет разгоняет последние остатки утреннего полумрака этого апрельского дня. Иджеа стоит около туалетного столика и наблюдает за двумя женщинами с выражением то ли любопытства, то ли грусти на лице.
Джулия поворачивается, касается носа Иджеа пуховкой пудры, вызывая у нее улыбку. И снова смотрится в зеркало. Ей уже тридцать шесть, Франке – тридцать три: обе элегантные красавицы, но глаза подернуты тонкой пеленой боли, с которой обе живут, и горечи, пустившей глубокие корни в их сердцах.