– Да, Эгадские острова – единственный источник дохода коммерческого дома, – повторяет Меркезано.
Он встает, окидывает взглядом братьев Флорио. Молодой человек, до сих пор живший в свое удовольствие, раздавлен этими цифрами, значения которых, вероятно, он не может до конца понять, потому что никогда в жизни не задумывался о деньгах. И Иньяцио. Этот сидящий перед ним сорокалетний элегантный мужчина вдруг превратился в усталого старика. На него словно обрушилось тяжелое проклятие. Сейчас он – человек, потерявший цель в жизни.
Потерявший сына-наследника, которому можно все передать.
Маркезано сочувствует этому человеку.
Однако Флорио не в том положении, чтобы требовать невозможного или искать виноватых, рассуждает он. Сигналов было предостаточно, и условие Коммерческого банка лишь подводило итоговую черту под многолетними рискованными решениями, благоразумными, но не принятыми во внимание советами, и, конечно, легкомыслием.
Иньяцио хлопает глазами, как будто проснулся от долгого сна.
– С такими активами мы никогда не сможем выкупить акции, – горько произносит он.
Адвокат лишь разводит руками.
– Как я вам уже сказал, это очень тяжелые условия. Но и единственные, что они могут вам предложить. – Засунув руки в карманы, он отходит на несколько шагов от рабочего стола. – Ситуация серьезная, но не безнадежная, дон Иньяцио. Надо разработать план возврата залогов. Подумать, как можно исправить ситуацию. Потому что на данный момент дом Флорио некредитоспособный. – Тон спокойный, слова вонзаются в сердца собеседников, как нож.
Иньяцио прикрывает рот рукой, чтобы сдержать ругательства, вздрагивает, ударяет рукой по столу.
– Проклятие! – выкрикивает он.
Винченцо подскакивает, вжимается в стул. Он никогда не видел Иньяцио таким злым и отчаявшимся.
– У Коммерческого банка в залоге наш банк… акции, клиентура… Уже шесть лет как! А теперь он забирает все остальное?
– Но тогда они открыли вам кредит на пять миллионов…
– На сколько?
Голоса Винченцо и Маркезано сливаются. Адвокат поворачивается в сторону молодого человека и на сей раз не скрывает сочувствия и вместе с тем неприязни.
– Шесть лет назад ваш брат получил займ в Коммерческом банке и продолжал кредитоваться из года в год, под залог акций с последующим выкупом по заранее установленной цене, включая акции «Генерального пароходства». Вас, синьор, ограждали от всего этого, к сожалению, слишком долго. Хорошо, что вы наконец узнали, какие черные тучи нависли над вашим будущим.
Винченцо открывает рот, чтобы ответить, но не может произнести ни слова.
Кажется, он начинает понимать. Яхта «Аэгуза», на которой он провел столько беззаботных лет в детстве, продана. Та же участь постигла и «Фьерамоску», «Аретузу», «Валькирию». Так, значит, и виллу на холмах продали, чтобы…
– Я всегда думал, что ты продал монахиням виллу в Сан-Лоренцо из-за Франки, которая не хотела даже слышать об этом месте, где умерла Джованнуцца. А оказывается…
Горькая морщина прорезает лоб Иньяцио. Он пожимает плечами, словно говоря: «Да, и она тоже, по той же причине», затем протягивает руку, хватает другую папку, на которой написано: «Продажа земель в Терре-Россе», подталкивает ее к Винченцо. Собственность Джованны д’Ондес, ее приданое.
Винченцо встряхивает головой, не веря своим глазам. Протягивает и тут же отдергивает руку, будто папка жжется.
– Maman знает?
– О нашем положении? Немного. Она в курсе, что у нас сложности, но…
– А Франка?
Взгляд Иньяцио красноречивее любых слов.
– Прежде всего вы должны решить, будете ли выкупать акции Итальянского винного анонимного общества, находящиеся в залоге у Коммерческого банка, а значит, сохранять свое участие в деятельности винодельни Марсалы. У вас есть еще личные счета, которые надо оплатить как можно быстрее.
– Но есть же и другие средства, – бормочет Винченцо. Потом встает, размахивает руками, перечисляет статьи активов: – Есть же недвижимость, акции… акции Итальянского винного анонимного общества все еще ценятся.
Иньяцио фыркает.
– Ты разве не слышал, что эти ценные бумаги за долги были отданы в залог? Мы не можем на них рассчитывать, так как выкупить их практически невозможно. Я могу взыскать кое-какие долги, но речь идет о незначительной сумме. Большая часть нашего состояния теперь только в Фавиньяне и домах. – Иньяцио разводит руками, как будто хочет обнять то, что его окружает.
В голове Винченцо проносится мысль о вилле в Оливуцце и о подготовке к свадьбе с его обожаемой Анниной. Он пообещал ей сказочную свадьбу, но…
Голос Маркезано прерывает его мысли. Адвокат тычет указательным пальцем в папку с бумагами.
– Вы сами знаете, что надо сделать, – впервые за встречу повышает он голос. – Вы должны урезать расходы. Я понимаю, что вам об этом тяжело думать, но с чего-то надо начать…
– И с чего же? С Театра Массимо? С городской больницы? Вы знаете, в каком бедственном состоянии она была, сколько отделений в ней закрыли? Я начал ее благоустраивать… и теперь придется все бросить?
– Дон Иньяцио, вы слишком активно занимаетесь тем, что не приносит доходов. От чего-нибудь вы должны отказаться.
Иньяцио порывисто идет от стола к окну. Волосы взлохмачены, галстук распущен.
– Урезать средства на благотворительность – это значит объявить на весь мир, что мы больше не Флорио, что наше имя, имя моего отца и моего деда, больше ничего не стоит. Вы это понимаете?
Адвокат отвечает не сразу. Подносит руки к губам, словно желая удержать в себе то, что хочет сказать. Но все-таки говорит. И Иньяцио, и Винченцо запомнят эти тяжелые слова на всю жизнь, они будут сопровождать их до самой старости, всплывут в памяти и когда Флорио, лишившиеся собственного дома, будут вынуждены скитаться по чужим домам.
– У вас нет больше имени, на которое вы можете рассчитывать, дон Иньяцио.
Винченцо обмякает на стуле. Иньяцио смотрит в пустоту, закрывает глаза. Впервые благодарен Господу, что отец не дожил до этого момента, ибо он не выдержал бы подобного стыда. И уже не важно, что он, скорее всего, вряд ли оказался бы в подобной ситуации.
– Значит, вот до чего мы докатились… – произносит Иньяцио.
Маркезано выпрямляется, нервно хватается за карманные часы, смотрит на время, выдерживает паузу. Много чего он хотел бы сказать, и слова жгут его изнутри, как раскаленные угли, но нет, он не станет никого оскорблять. Наконец решается:
– У нас нет другого выхода, как только обратиться наверх, на самый верх.
– В Банк Италии? К Бональдо Стрингеру, к этой акуле? – Иньяцио энергично мотает головой: – Только не это! Он повесит нам цепь на шею. У него слишком много союзников среди промышленников. А они, как дикие псы, только и ждут, чтобы выкинуть меня из игры и разодрать дом Флорио на части.
– Могут, да, но я сомневаюсь, что они поступят таким образом. Задача первостепенной важности сейчас – это защита экономики Палермо и Сицилии. И все согласны двигаться в этом направлении. – Адвокат прочищает голос. – Мы должны срочно, до собрания акционеров, просить встречи со Стрингером. – Он тяжело вздыхает и продолжает, смотря в глаза Иньяцио: – Ваша предпринимательская деятельность оказалась безуспешной. Вы субсидировали предприятия, которые быстро прогорели. Вы взвалили на себя строительство корабельной верфи, которая так и не заработала на полную мощь, поэтому пришлось ее продать. При вашей некомпетентности вы излишне самонадеянны. Многие давали вам разумные советы, но вы перестали иметь дело с этими людьми. Более того, вы нажили себе врагов, начиная с Эразмо Пьяджо, которого вы грубо выставили за дверь. Поэтому да, мы докатились вот до такого, и да, имя Флорио ценится не дороже бумаги, на которой оно написано. Ваше состояние обречено, и сейчас приходится думать лишь о том, как сохранить хотя бы собственное достоинство, найти способ выйти из этой ситуации с высоко поднятой головой.
Когда Маркезано уходит, Винченцо обхватывает голову руками, невидящим взглядом вперяется в персидский ковер. Иньяцио ходит туда-сюда по кабинету.
– Прекрати! – Голос Винченцо хриплый от злости. – Да остановись же ты, черт побери!
Иньяцио встает перед ним.
– А что? – вызывающим тоном спрашивает он. – Мне теперь и ходить нельзя?
– Ты сводишь меня с ума, вот что, – отвечает Винченцо и отталкивает его. Хочет поссориться? Да. Закричать, возмутиться, ибо то, что он только что узнал, не может быть правдой. Это невозможно, в это нельзя поверить.
Иньяцио хватает его за плечи, встряхивает:
– Успокойся!
– Почему ты мне никогда ничего не рассказывал?
– А что бы ты понял? У тебя в голове только машины, девицы… К тому же какой прок от того, что мы горевали бы вместе?
Винченцо вскакивает на ноги:
– А ты, можно сказать, святой!.. Сколько ты потратил на своих девиц, а? На драгоценности, на дома, как, например, для Лины Кавальери! А теперь только и делаешь, что катаешься с Верой в Рим… Дела у него, как же!
– Не смей меня обвинять. Я оплачиваю все твои развлечения, забыл? Знаешь, сколько стоит организация гонки «Тарга»?
Винченцо отталкивает брата, процедив сквозь зубы оскорбление. Они почти одного роста и очень похожи. Но пятнадцать лет разницы между ними сегодня ощущаются как никогда остро.
– Ты обязан был рассказать мне, что происходит. Я не знал, что мы… – Винченцо не может подобрать слово.
– …в таком жалком положении? – договаривает за него Иньяцио, фыркая. – Да, черт побери, это так. И я не исключаю, что придется продать какую-то недвижимость, чтобы выплатить долги. – Он нервно сглатывает, понимая, что на самом деле нужно будет сделать больше, гораздо больше, чтобы поднять дом Флорио из руин.
Винченцо пытается успокоиться, но ему страшно. И это не тот страх, который охватывает его во время езды на автомобиле. От этого чувства стынут кровь в жилах и мысли и затуманивается будущее. Винченцо оглядывает кабинет, будто не узнает место, где находится, будто мебель и предметы интерьера, которые всегда были частью его повседневной жизни, внезапно перешли в чужую собственность. Теперь уже он мерит нервными шагами кабинет, касается мраморной панели-барельефа, изображающего эпизод из жизни Джованни Батисты, работы великого скульптора XV века Антонелло Гаджини. Винченцо помнит, что был ребенком, когда отец его приобрел. Он казался ему огромным и очень тяжелым. Рядом висит рисунок мастерской школы Рафаэля. Стол, кожаные кресла, персидский ковер… и за пределами комнаты, в этом доме и в его жизни – расписные итальянские вазы, богемский хрусталь, немецкий фарфор, английская обувь, одежда от первоклассных портных… Невозможно помыслить, чтобы ничто из этого больше не принадлежало ему. Какая жизнь его теперь ждет?