– Ты можешь молиться своими словами, – объяснила бабушка Роза. – Ляжешь в постель, глаза закроешь и попросишь у Бога, чтобы все были здоровы: и мама, и папа, и я, чтобы ты рос послушным мальчиком. А напоследок скажешь Богу спасибо за прожитый день.
И, поцеловав внука на сон грядущий, хитренько погрозила пальчиком, отчего сердце сразу же провалилось – точно ведь станет завтра следить за каждым его шагом.
Гружённый недетской ношей проблем, он побрёл домой, потому что подходило время ужина, и родительница уже истошно кричала в распахнутое окно: «Лёва, домой! Я сказала – домой!» Крики эти в их дворе были обычным делом.
Каждый вечер, едва опускались на землю сумерки, окна невообразимого замка с дребезжанием отворялись, и десятки материнских глоток истошным криком загоняли своих чад домой. Они спешили собрать своих птенцов в скворечни до темноты, свято веря, что, если ребёнок будет гулять под звёздным небом, из него вырастет форменный уголовник.
Отец, как обычно, стоял у зеркала с недовольным видом, мать в приспущенных чулках бегала по комнате, извлекая из закоулков свои шпильки.
– Почему сразу не идёшь? Сколько можно звать? Вот хлеб, колбаса, мы с папой опаздываем в кино. Поешь и ложись спать, мы сами закроем дверь.
Через пять минут со скрежетом повернулся ключ. Лёва успел подмести с тарелки еду и, прижавшись лбом к оконному стеклу, смотрел, как в пугающей темноте огрызался на вопли матери бесстрашный Витька.
Сегодня ему не хотелось даже пересчитывать своё богатство, он снял штанишки, лёг на постель и вдруг вспомнил, что хотел поговорить с Богом.
Он не знал, как надо молиться, бабушка Роза толком не объяснила, как это надо делать, поэтому молитва казалась чем-то непонятным. Лучше просто поговорить: о чём-то попросить это невидимое и всемогущее существо, которое люди к месту и не к месту поминают по десять раз на день. Хорошо. Он поговорит. Но трудно разговаривать с тем, кого не видишь, надо видеть того, с кем разговариваешь, а взрослые твердят, что Бога нельзя увидеть.
Лёвушка закрыл глаза и тихонечко стал повторять: «Приди. Приди. Приди». Он просил долго, пока какие-то звёздочки не вспыхнули в крепко сжатых глазах, а потом он внезапно увидел лицо ребе и едва не вскрикнул от неожиданности. Правда, ребе был чуточку постарше и борода у него намного больше, и вообще он был похож на священника из храма с крестами, только тот, что пришёл сейчас, строго смотрел на него и молчал. Страх не позволял мальчику открыть глаза, он боялся, что ребе или тот, кто похож на священника, вдруг окажется в комнате, а она ведь заперта снаружи, и до прихода родителей невозможно будет выйти, а они, конечно, рассердятся, что в их доме находится посторонний, хотя разве Бог может быть посторонним?
Он ещё сильнее сжал ресницы и неожиданно для себя зашептал слова, которых не знал, которые лились из него сами по себе:
– Боженька, дорогой, сделай так, чтобы бабушки меня не ругали, чтобы бабушка Роза завтра спала, когда я пойду с бабушкой Дашей, потому что я хочу мотоцикл, а ты ведь всё можешь, все так говорят, и я очень тебя прошу, сделай, как я прошу, а я буду послушным, буду ходить к тебе в гости, я научусь читать самые тяжёлые буквы, а когда вырасту – заберу тебя к себе, и мы будем жить вместе, а по воскресеньям кататься на мотоцикле. Очень прошу, заставь бабушку Розу спать, пока я не приду с бабушкой Дашей из церкви, мне это очень надо… очень-очень надо…
И, повторив бесчисленное количество раз свои сбивчивые просьбы, он утонул в тихом сне: без людей, без цветов, без звуков.
Рано утром его что-то подняло с кровати, он удивлённо огляделся. Родители ещё спали, а на часах стрелки замерли на цифре семь. В цифрах он теперь разбирался лучше, чем в буквах.
Стремительно натянув штанишки и майку, размазав мокрой рукой по лицу воду, он бесшумно слетел по лестнице вниз, подкрался к окошку бабушки Розы. Даже сквозь двойную раму стекла был слышен её храп, который отозвался в его душе ликующим маршем. Бог сделал так, как он просил! Значит, он есть?! Значит, это правда?! Надо лишь хорошо попросить его – и всё исполнится! Так же стремительно мальчик влетел в комнату бабушки Даши.
– Ты ещё не готова? – сердце упало, когда он увидел её в ночной сорочке с распущенной густой косой.
– Куда? – удивилась бабушка, которую внук вырвал из объятий сладкого воскресного сна.
– Как куда?! В церковь. Ты что, забыла? Копуха!
На своём веку женщина повидала разных людей – хороших, плохих, очень плохих, безбожников и тех, кто не потерял веру в Бога. Жизненный опыт научил её сомневаться в пользе существ, каковыми являлись потомки Адама, но сейчас сомнения эти пошатнулись, потому что религиозное рвение внука было недоступно даже ей. Дарье Ивановне стало стыдно, что в церковь она ходит скорее по привычке, нежели влекомая духовной необходимостью, но всё это покрывала счастливая мысль, что её внук, её кровиночка, её единственная радость на этой бренной земле, так возлюбил Бога, которого, кстати, открыла ему она.
– Сейчас, мое сонечко, сейчас, мой сладкий, одну минуточку, бабушка только причешется, сейчас, сейчас…
Скорости, с которой баба Даша собиралась в церковь, мог позавидовать новобранец, которого старшина три месяца гонял, дабы тот научился одеваться за одну минуту, и уже через эту самую минуту, крепко сжав ручонку мальчика, она торопливо семенила по тротуару.
Конечно, они пришли рано, слишком рано, но двери храма были открыты. Высокий, как жердь, дядька в чёрном балахоне счищал воск с многочисленных подсвечников и недовольно косился на них. Продолжая крепко держать внука за руку, бабушка Даша положила несколько монет в ящичек, взяла две тонкие свечки, зажгла их и поставил в чёрненькие дыры многосвечника у большой иконы.
– Одна свечечка за упокой души дедушки твоего Артемия Сидоровича, а вторая – за здравие всех близких, – тихо объясняла она внуку свои действия.
Лёвушка чуть было не спросил, касается ли «здравие» также бабы Розы, но промолчал, потому что из боковых дверей неслышно вышел священник. Он тоже был одет в простой чёрный балахон, только крест на груди отливал жёлтыми бликами. Священник удивлённо посмотрел на ранних прихожан, затем улыбнулся Лёвушке. И весь страх прошлого посещения улетел, и иконы на стенах уже не пугали, и ему стало легко и весело, даже хотелось что-то крикнуть озорное, побегать по пустому храму, поиграть в жмурки с этим человеком. Но бабушка, крестясь, медленно пятилась к выходу, увлекая за собой внука. А священник улыбался и рассекал правой рукой воздух вслед уходящему ребёнку.
Щедрость Дарьи Ивановны была поистине царской – в карманчике штанишек лежало два рубля, а в руках мальчугана трещал заводной мотоцикл, купленный в универмаге.
Единственное, что омрачало это прекрасное утро, была бабушка Роза, торчавшая на пороге своей персональной клетки как скорбный монумент погибшим воинам, который стоял в сквере возле гастронома. Встретившись с ней взглядом, Лёвушка виновато опустил голову и быстро спрятал игрушку за спину, а вот баба Даша, гордо вскинув голову, пронзила соперницу ненавистным взглядом и нарочито смачно поцеловала внука в обе щеки:
– Иди, играйся, моё золотце!
Конечно, Розалия Соломоновна приняла брошенный вызов, и когда Лёвушка отошёл на расстояние, не позволявшее слышать разговор взрослых, она язвительно произнесла в пространство:
– Лярва она и есть лярва!
– От лярвы слышу! – вздыбилась бабушка Даша.
– Услышишь, услышишь. Когда я скажу участковому, что ребёнка силой тащат в церковь, ты всё услышишь!
– Силой?! Шоб ты усохла! Шоб тебе повылазило отовсюду! Шоб у тебя руки отвалились, ябеда!
Захлопали окна – и во двор выглянули сонные головы первых зрителей этого представления. Ну что за воскресенье без яркого скандала?
Единственным, кто поимел выгоду от дикой ссоры женщин, был, конечно, их внук. Лёва ожидал упрёков от бабушки Розы и даже, когда заводил свой мотоцикл, который со страшным треском летал по комнате, втыкаясь то в ножку стола, то в комод, раздумывал, как бы половчее вывернуться из неприятной ситуации. Конечно, можно переждать бурю дома, но весёлые игры братьев и сестёр пересилили страх, да и мотоцикл внезапно зачах, щёлкнув недолговечной пружиной. Выждав, Лёвушка опасливо открыл дверь веранды и выглянул во двор.
Главы семейств шумно забивали «козла», и сизый дымок их самокруток окуривал вишнёвую крону дерева. Ребятня играла в жмурки, рассыпаясь по команде в потайные места, которых во дворе было видимо-невидимо из-за многочисленных сарайчиков, клозетов, деревянных ящиков и собачьих будок. Лёвушку тут же заставили водить, завязав глаза тряпочкой, он бегал по двору, растопырив руки, пока не воткнулся головой в знакомый тёплый живот.
– Идём, майн хаис, бабушка тебе даст твоё любимое вишнёвое варенье.
– Не хочу. Потом! – вырывался Лёвушка. – Не видишь, я играю!
– Хорошо, никуда эти хулиганы не убегут. Съешь только ложечку и пойдёшь себе играть.
Лёвушка покорился, но не вишнёвому варенью, которое он любил больше всего на свете после мороженого, а крепкой руке бабушки Розы.
Усадив внука за стол и вытерев передником сопельки, она не без подозрения спросила:
– А где твой мотоцикл?
– Поломался. Пружинка лопнула.
Ответ удовлетворил Розалию Соломоновну:
– Я так и знала! Нет, чтобы купить ребёнку хорошую вещь. «На тебе, боже, что мне не гоже». Чего ждать от гоев?! А зачем ты пошёл с ней? Ты мне что обещал?
Лёвушка скривил губы, сигнализируя, что через секунду огласит комнату пронзительным рёвом.
– Ну-ну-ну! Я же не ругаю, я просто спрашиваю, – женщина стала покрывать голову внука торопливыми поцелуями. – Ша, тихо, ша.
– Она старшая, а мама говорит, что старших надо слушать, – заталкивая назад в горло неизлитые слёзы, парировал мальчик.
– Это да, конечно, – промямлила женщина, обескураженная столь железной логикой, – только в церковь она не имеет права. А ты скажи, что не хочешь с ней идти, что у тебя болит голова.