— Тогда в чем дело?
— В тебе.
— Говори.
— Не скажу.
— Говори.
— Не скажу.
— Мы долго так будем препираться?
— Возможно, всю оставшуюся жизнь. — У меня уже тряслись плечи.
— Нам больше нечем заняться? — Кирилл все еще не сообразил, что происходит.
Я промолчала и шмыгнула носом.
— Лиза, я жду.
— Ты рассердишься.
— Не рассержусь.
— Я не верю… знаю я, как ты умеешь…
— Я не рассержусь.
— Пообещай.
— Обещаю. Я уже обещал. И еще раз обещаю.
— Поклянись.
— Клянусь.
— Честно-честно?
— Чтоб я сдох!
— Я хочу новое платье, — сказала я и посмотрела на него влажными от сдерживаемого смеха глазами.
— И всего-то? — Кажется, он был разочарован, он ждал от меня большего чувства юмора. — Прямо сейчас?
— Можно завтра.
— Хорошо. — Он готов был оставить меня в покое.
Но я удержала его и снова спрятала лицо.
— Что-то еще?
— Мне не нужно платье, — сказала я. — Это я так ляпнула, потому что правду боюсь сказать.
— Говори.
— Боюсь.
— Не бойся, я воплощенная нежность. — Он гладил меня по спине.
И я поняла, что уже можно. Но сначала я поцеловала его в губы — так, как он это любил. Потом, глядя прямо ему в глаза, сказала:
— Я хочу, чтобы у тебя был день рождения.
Он дернулся и сделал попытку освободиться от меня, но я не выпускала его и ловила глазами его взгляд.
— Ты обещал, — напомнила я.
— Я обещал всего лишь не сердиться.
— Вот и не сердись.
— Я не сержусь.
— Я не слышу.
— Я не сержусь.
— Не верю, повторите с чувством.
Но мы уже смеялись оба. Он кружил меня, крепко прижав к себе, и мне показалось, что он сдерживает то ли ликование, то ли рыдания.
Я подарила Кириллу предмет его слабости — галстук. Он стоил мне пол моей зарплаты.
Сама не ожидала, как метко попаду в десятку: цвет перекликался с седой щетиной и темно-серым блеском глаз, а рисунок был словно графическое выражение сущности моего любимого мужчины: монолитный сплав, конгломерат изящных хрупких деталей.
Кирилл настоял на новом платье для меня и повел в ресторан.
Я была счастлива, глядя в его сияющие глаза и на просветленное, казалось, помолодевшее на двадцать лет лицо.
Ночью он впервые сказал мне: я люблю тебя.
— Ты не боишься, — сказала я, — делать такое заявление?
— Если я чего и боюсь, так только того, что однажды ты уйдешь.
— Я не собираюсь этого делать, — сказала я.
— Ты не сможешь долго со мной. Я тяжелый человек. Я плохой и не стану лучше. И моложе не стану.
— Мне не нужно, чтобы ты становился другим или моложе. Мне ничего не нужно от тебя, я просто тебя люблю. Люблю, как в тот миг, когда впервые увидела тебя.
— Повтори, — сказал он.
Я повторила.
— Еще, — сказал он.
Я говорила ему о своей любви, о том, как я тоскую по нему, стоит мне вспомнить о нем на работе, а не вспоминать я не могу… и я жду вечера, жду, когда увижу его или на пороге своей конторы — я так люблю, когда ты встречаешь меня в конце рабочего дня! — или в нашей прихожей — мне так нравится, что ты всегда выходишь мне навстречу!
— Еще, — сказал он.
— Я тоскую по твоему голосу, и, когда ты вдруг звонишь мне на работу, чтобы о чем-нибудь договориться, мне кажется, что в этот миг мы соединяемся с тобой в любви…
Он не дал мне продолжить.
Первая разлука
Как-то вечером Кирилл обнял меня и посмотрел на меня загадочно.
— Дай-ка мне твой загранпаспорт, пожалуйста, — сказал он.
— У меня его нет, — сказала я.
— Принеси от родителей, — сказал он, — желательно прямо завтра.
— Но у меня его просто нет, — сказала я, не понимая, о чем речь.
— То есть как это у тебя нет загранпаспорта? — удивился Кирилл. — А где он?
— Нет, просто нет… не нужен был как-то. А что?.. зачем?..
Кирилл не смог сдержать чувств:
— Ты это серьезно!? Как можно жить без такой необходимой вещи, как загранпаспорт?!
Когда он объяснил, что к чему, чувства пришлось сдерживать мне. Оказалось, что Кирилл летит на две недели на какой-то свой симпозиум в Женеву, на который собирался взять и меня.
— Но за десять дней сделать загранпаспорт совершенно нереально, — сказал сокрушенно он, — даже имея деньги. Завтра же, — сказал Кирилл, — хочешь — бери отгул, отпуск, увольняйся — не важно как, но ты идешь в ОВИР и занимаешься этим вопросом; где удастся, я ускорю события.
Меня печалила предстоящая разлука, а не ускользнувшая возможность побывать в Женеве. А Кирилл успокаивал: не грусти, как только получишь паспорт, мы куда-нибудь слетаем или съездим.
Только теперь я узнала, что у Кирилла «много денег» и что зарабатывает он большую часть этого «много» не преподаванием в нашем университете, а публикацией своих научных работ и лекциями по своей специализации, которые читает по приглашению различных университетов, комитетов и прочих заинтересованных субъектов, в основном за границей.
— И как часто ты летаешь на симпозиумы, конференции и лекции? — спросила я.
— Несколько раз в год. — Он сам выбирает, какое предложение принять, а от какого вежливо отказаться.
— И что же ты выбираешь?
— Разумеется, то, что наиболее выгодно — с материальной или научной точки зрения. Но за научный интерес, — сказал он, — я сам порой готов платить любые деньги и лететь куда придется.
— А что тебе даст эта поездка в Женеву? — спросила я.
В данном случае расклад был следующий: пятьдесят процентов — престижность участия и необходимость поддержания своего реноме в научных кругах, а пятьдесят — желание совершить небольшое романтическое путешествие вместе с тобой.
— Мне льстит такой баланс, — сказала я и подумала, что хотелось бы его хоть немножко сдвинуть… Но тут же опомнилась, и мне стало стыдно.
Несколько ночей перед отлетом Кирилл засиживался за работой далеко за полночь — подготовка к конференции, объяснял он. Мне было непривычно засыпать одной, а еще, думала я, четырнадцать дней придется одной и просыпаться. Как я привыкла… приросла к моему любимому…
Любимый, ложась под утро в постель, был нежен и страстен. Мы соединялись в одно целое, едва коснувшись друг друга — так капли ртути сливаются, оказавшись рядом. Мы словно покрывались одной кожей. Я думала, что это предстоящая разлука на него так действует…
И вот это абстрактное до некоторых пор событие приблизилось вплотную и стало осязаемым. Утром в день отлета мы нервничали оба, но в поведении Кирилла было смятение, граничащее с отчаянием. Он вдруг бросал все, подходил ко мне, брал за плечи и спрашивал:
— Ты любишь меня? ты правда любишь меня? и ничто-ничто не заставит тебя уйти?
— Мы уже семь месяцев вместе, — говорила я, — а ты все еще не понял, что я не уйду, пока ты меня не прогонишь.
— А вдруг я сделаю это… невольно… сам того не желая?
— Обещаю, — сказала я, — что, даже если ты спустишь меня с лестницы, я приползу назад и попытаюсь выяснить, что же ты имел в виду.
Мы засмеялись, но из этого едва не получились слезы. Чтобы как-то покончить с нервячкой, я — была не была! — спросила:
— Скажи, ты всегда так расставался с…
— Нет. Никогда, — отрезал он таким тоном, что я не посмела засомневаться.
В аэропорт я поехала, несмотря на сопротивление Кирилла. Мы едва не опоздали из-за небывалых снежных заносов. Регистрация заканчивалась, когда мы все же добрались. Кирилл успел только заполнить декларацию и оформить багаж — времени на томительное прощание у нас не оставалось, к счастью.
Перед тем как уйти на нейтральную территорию, Кирилл протянул мне запечатанный конверт.
— Я очень тебя прошу, выполни все, что здесь написано.
Потом крепко прижал меня к себе и сказал:
— Знай… помни, я люблю тебя.
Вероятно, Глядя на нас, на наши лица со стороны, можно было придумать сто десять сюжетов для мелодрам.
Но это была всего лишь наша жизнь. Наша с Кириллом жизнь. Наше с ним первое расставание.
Я попросила Бога, чтобы Он пронес моего возлюбленного на Своих ладонях до места назначения, и вернулась в город.
Готовясь к своему одиночеству, я купила несколько книжных новинок еще до отъезда Кирилла. Увидев их, он сказал: надеюсь, вернувшись, я застану тебя на диване читающей все это.
На удивление, я смогла погрузиться в чтение в первый же вечер.
Когда позвонил Кирилл, я сказала, что я читаю, за окном валит снег, мне грустно одной, но это не смертельно — ведь когда мы ляжем спать, мы будем вместе, правда?
Конечно, сказал он. Еще он сказал, что полет прошел незаметно, что он купил мне подарок в венском аэропорту — я буду рада.
Не могу обещать, что обрадуюсь ему, больше, чем тебе, сказала я.
У него завтра открытие конференции и дела до вечера, а послезавтра, в воскресенье, он пойдет искать мне другие, женевские подарки.
Не слишком усердствуй, сказала я.
Мы поцеловали друг друга и попрощались.
Прежде мне никогда не приходилось так откровенно торопить время. Я готова была просто отказаться от этих двух недель жизни. К тому же на самом видном месте лежал тот самый конверт, на котором было написано рукой Кирилла: распечатать такого-то, во столько-то. Это был канун его возвращения.
Что в конверте? Я не знала.
Может, какая-то шутка?..
Помню, я как-то спросила Кирилла:
— Ты умеешь хулиганить?
Он подумал немного.
— Хулиганить?.. М-м-м… нет, не умею. А что?
— Да так.
Я забыла об этом коротком разговоре. Но недавно, перед отлетом, Кирилл удивил меня.
Я искала зубную пасту и не могла найти на привычном месте. Заглянула в шкафчик, взяла непочатую коробку, раскрыла тюбик и выдавила на щетку красного цвета гель. Я глянула на коробку — обычная паста, которой мы пользуемся все время, должна была бы быть бело-голубой… Я понюхала, лизнула — сладко. И вкус клубники. Я лизнула смелей и поняла, что это самый что ни на есть натуральный клубничный джем.