Сам он был готов ко всему.
Выслушав краткий доклад Фитина о состоявшемся испытании атомной бомбы на полигоне Аламогордо, Сталин долго молчал. Фитин боялся пошевельнуться. Потом вождь встал, жестом остановив попытку Фитина вскочить:
– Сидите. Сейчас вы можете сообщить о случившемся событии товарищам Молотову и Берии. Да, минуточку. Благодарю вас за оперативность. Как там у вас говорят, кто вовремя оповещен – тот, стало быть, вооружен, так?
– Так точно, товарищ Сталин.
– Хотя вы же знаете, как поступали в Древнем Риме с гонцами, которые приносили дурные вести?
У Фитина душа ушла в пятки: «Он что, мысли читает на расстоянии?» Но сумел собраться:
– Никак нет, товарищ Сталин.
– Глупые люди... Кто владеет информацией – тот владеет миром. Совсем глупые люди... Ладно, можете идти.
ПОТСДАМ, Германия, 24 июля 1945
В зале заседаний дворца Цецилиенхоф, где проходила Потсдамская конференция, летний зной почти не ощущался. Когда обсудили все вопросы, запланированные на очередное заседание глав трех государств-победителей, председательствующий президент США Гарри Трумэн объявил:
– До встречи завтра, господа, как обычно, в 11 часов.
Но руководители делегаций не спешили отправляться по своим резиденциям, по-прежнему сидели в креслах, обмениваясь какими-то малозначительными фразами. Черчилль дымил сигарой, Сталин медленно набивал табаком трубку. Трумэн, держа руку на тоненькой зеленой папочке, наконец собрался с силами (в папке лежал машинописный листок с многозначительной кодовой фразой: «Мореплаватель достиг Нового Света»), вздохнул и с нажимом произнес, обращаясь персонально к Сталину:
– Я обязан поставить вас в известность, дорогой генералиссимус, о том, что в Соединенных Штатах на сегодняшний день создано новое оружие необыкновенной разрушительной силы. Проинформировать вас об этом – мой союзнический долг.
Британский премьер-министр Уинстон Черчилль при этих словах даже головы не повернул в сторону американского президента. Он смотрел только на Сталина, ему важна была его реакция. Получив от Трумэна совершенно секретный доклад генерала Гровса о первом испытании атомной бомбы в пустыне неподалеку от Лос-Аламоса, Черчилль принялся усердно провоцировать своего менее опытного в политических играх американского коллегу использовать сведения о супербомбе как несокрушимый аргумент в этих тяжелых потсдамских переговорах.
Лицо «дядюшки Джо» оставалось невозмутимым, не выражая никаких эмоций. Лишь на мгновение он опустил тяжелые веки в знак того, что воспринял информацию, и тут же заинтересовался невидимым пятнышком на рукаве своего белоснежного кителя. Даже достал из брючного кармана сияющий такой же белизной носовой платок и обмахнул им рукав. Потом Сталин поднял голову, нашел глазами маршала Жукова и безлично обратился ко всем присутствующим:
– Ну что ж, до завтра – значит до завтра.
И Черчилль, и Трумэн были ошеломлены: что, Сталин ничего не понял?! Не понял, что отныне у Запада находится смертоносное средство, которое восстанавливает соотношение сил с Россией! Оба лидера были явно разочарованы. Позже в своих мемуарах Трумэн напишет: «Сталин не проявил особого интереса к моему сообщению о бомбе. Его ответ сводился к тому, что он рад это слышать и надеется, что мы сможем применить новое оружие против Японии...»
А Сталин, прибыв в Бабельсберг на виллу, которая была отведена под резиденцию советской делегации, тут же пригласил к себе Молотова:
– Вячеслав Михайлович, у меня состоялся любопытный разговор с Трумэном...
Выслушав рассказ Сталина о беседе с американским президентом, Молотов, недолго думая, с ходу рубанул:
– Цену себе набивают.
Сталин засмеялся:
– Пусть набивают. Надо будет сегодня же переговорить с Курчатовым об ускорении нашей работы.
Только в этот момент присутствовавший при разговоре Георгий Жуков сообразил, что и там, во дворце, и здесь, в Бабельсберге, речь шла о создании советской атомной бомбы...
Маршал также не знал, что еще за две недели до 16 июля – даты, намеченной до испытания атомной бомбы в штате Нью-Мексико, от нью-йорскской резидентуры НКВД в Москву ушла шифровка с точным указанием параметров взрывного устройства. Тогда же начальник внешней разведки Павел Фитин поставил в известность товарища Сталина о предстоящих в Штатах испытаниях.
Поздним вечером того же дня, перед отходом ко сну, президент Гарри Трумэн решил зафиксировать в своем дневнике для истории заметки о состоявшихся событиях: «...Только что провел несколько часов со Сталиным. Я сказал ему, что я не дипломат и отвечаю «да» или «нет» на вопросы после того, как выслушаю все доводы. Он сказал, что хочет обсудить некоторые вопросы. Я ответил, что готов их выслушать. Он высказал их, и это – динамит. Но у меня тоже есть динамит, который я пока еще не намерен взрывать...»
САРАНАК-ЛЕЙК, 6 августа 1945
Когда «отважный капитан» Эйнштейн пришвартовал свой парусник к мосткам, на берегу его поджидал знакомый репортер «Нью-Йорк таймс». Поздоровавшись, он сказал:
– Профессор, сегодня атомная бомба сброшена на Хиросиму. Ваш комментарий?
– Какой ужас! – только и смог произнести ученый.
Постоял минуту в полном молчании, а потом медленно побрел к своему коттеджу. Дома, слава богу, никого не было. Он никого не хотел видеть. Просто не мог.
Вечером он сказал Маргарите: «Если бы я знал, что до этого дойдет, я стал бы сапожником».
МОСКВА, Кремль, лето–осень 1945
...По возвращении из Постдама в Москву Сталин 18 августа подписал постановление Государственного Комитета Обороны № 9887 сс/он «О специальном комитете при ГКО», согласно которому производство атомной бомбы в СССР ставилось на промышленную основу. Последним пунктом постановления предписывалось «поручить тов. Берия Л.П. принять все меры к организации закордонной разведывательной работы по получению более полной технической и экономической информации об урановой промышленности и атомных бомбах».
Научное руководство поначалу было возложено на Петра Капицу. Но очень скоро академик взмолился:
«Товарищ Сталин. Почти четыре месяца я заседаю и активно участвую в работе Особого комитета и Технического совета по атомной бомбе (А.Б.)... В организации работы по А.Б., мне кажется, есть много ненормального. Во всяком случае, то, что делается сейчас, не есть кратчайший и наиболее дешевый путь к ее созданию... Правильная организация всех этих вопросов возможна только при одном условии, которого нет, но, не создав его, мы не решим проблемы А.Б. быстро и вообще самостоятельно, может быть, совсем не решим. Это условие – необходимо больше доверия между учеными и государственными деятелями...
Особый комитет должен научить товарищей верить ученым, а ученых, в свою очередь, это заставит больше чувствовать свою ответственность, но этого пока еще нет...
Товарищи Берия, Маленков, Вознесенский ведут себя в Особом комитете как сверхчеловеки. В особенности тов. Берия. Правда, у него дирижерская палочка в руках. Это неплохо, но вслед за ним первую скрипку все же должен играть ученый. Ведь скрипка дает тон всему оркестру. У тов. Берия основная слабость в том, что дирижер должен не только махать палочкой, но и понимать партитуру. С этим у тов. Берия слабо... Я ему прямо говорю: «Вы не понимаете физику, дайте нам, ученым, судить об этих вопросах», на что он мне возражает, что я ничего в людях не понимаю. Вообще, наши диалоги не особенно любезны...
У меня с тов. Берия совсем ничего не получается. Его отношение к ученым... мне совсем не по нутру... Стоит только послушать рассуждения о науке некоторых товарищей на заседаниях Техсовета. Их приходится часто слушать из вежливости и сдерживать улыбку, так они бывают наивны. Воображают, что, познав, что дважды два четыре, они уже постигли все глубины математики и могут делать авторитетные суждения...
При создавшихся условиях работы я никакой пользы от своего присутствия в Особом комитете и в Техническом совете не вижу...
Ваш П.Капица.
...P.P.S. Мне хотелось бы, чтобы тов. Берия познакомился с этим письмом, ведь это не донос, а полезная критика. Я бы сам ему все это сказал, да увидеться с ним очень хлопотно.
П.К.»
Берия медленно читал письмо, и Сталин видел, как его лицо покрывается багровыми пятнами. Потом, положив листы на стол перед собой, Берия накрыл их ладонью и жестко произнес:
– Товарищ Сталин, Капица – провокатор и саботажник. Он умышленно срывает проект. Я вынужден ставить вопрос о его аресте.
Сталин спокойно посмотрел на своего соратника и, делая большие паузы между каждым словом, сказал:
– Я тебе, Лаврентий, его сниму, но ты его... не трогай.
– Слушаюсь, товарищ Сталин.
Но внутри у него все кипело. Оказавшись у себя в кабинете, Берия велел немедленно соединить его с Капицей, предложил этому писаке поскорее приехать к нему, есть о чем потолковать.
На что возомнивший о себе гордец Капица ответил:
– Если вы хотите со мной поговорить, Лаврентий Павлович, то приезжайте ко мне в институт.
Берия приехал. И подарил ученому двустволку.
На следующий день он создал специальную комиссию по тщательнейшей проверке процесса производства кислорода, изобретенного академиком. Затем Петр Капица был отстранен от должности директора Института физических проблем, снят со всех постов в атомном проекте и, по сути дела, отправлен в ближнюю почетную ссылку – на Николину гору... Там благодать, Москва-река, сосновый бор... Да и с соседями есть о чем посудачить, мировые проблемы обсудить – Сергей Прокофьев, Сергей Михалков, Василий Качалов, сам Николай Александрович Семашко...
Правда, неуемный академик и в «золотой клетке» продолжал зловредно активничать. Организовал домашнюю физическую лабораторию. Потом в 1946 году пригласил от своего имени Альберта Эйнштейна приехать в СССР для работы в области физических проблем. Последнее предложение вызвало переполох в спецслужбах США и в американском посольстве в Москве. Не говоря уже о Лубянке.