В 1959 году в журнале «Коммунист» появилась коленопреклоненная статья скульптора. Коненков восторженно писал: «Наша действительность устремлена в будущее. Именно теперь, когда перед человечеством столь зримо открылись светлые и прекрасные дали, так ощутима преемственность эпох... Предчувствия и мечты таких своих предшественников, как Томас Мор, Кампанелла, Сен-Симон, Фурье и Роберт Оуэн, Маркс и Энгельс гениально превратили в науку построения социалистического общества... Октябрьская революция бросила вызов всем темным силам старого мира. Нас терзали голод и сыпняк, темнота и невежество, сивуха и безграмотность... И сейчас, оглядываясь назад, даже трудно поверить, какие огромные силы напрягали вся партия, вся страна, чтобы победить бич безграмотности... А ведь без этого не могло бы свершиться и другое – запуск советскими людьми искусственных планет в глубины Вселенной. Все это вехи на нашем пути к коммунизму...
Чтобы прийти к коммунизму, говорил Н.С. Хрущев в своем докладе на ХХ1 съезде КПСС, нам надо уже сейчас воспитывать человека будущего. Человек будущего! Теперь это уже не далекая утопия, а вполне осязаемый образ. Нам не надо ждать, пока трубы возвестят о дне рождения этого человека. Он уже дышит, мыслит и живет вместе с вами... Наши суждения, слова и краски еще не могут изобразить, какие чудесные изменения произойдут в мире, когда земля будет приведена в совершенное состояние, пробьются воды в пустыни, и в мире восторжествует жизнь, пронизанная гармонией и светом. Прекрасная полнота жизни при коммунизме – выше наших сегодняшних представлений, как небо выше земли. Но человек будущего достигнет этой высоты. Человек будет совершенен!»
Почтенного старца щедро осыпали наградами и почетными званиями. Он стал действительным членом Академии художеств, вскоре народным художником СССР. И в конце концов был увенчан Золотой Звездой Героя Социалистического Труда. Правда, все это его уже мало занимало. Разве что как-то в разговоре с молодыми художниками Сергей Тимофеевич неожиданно даже для себя вспомнил возмущенный рык Федора Шаляпина, узнавшего из эмигрантской прессы, что некий безликий аноним «Совнарком» посмел лишить его звания народного артиста республики...
Сегодня Коненкова уже было чего лишать. Но не за что. Хотя он, конечно, в определенной (легкой) степени страдал раздвоением личности. Отравленный воздухом свободы и независимости, бунтарь по натуре, Сергей Тимофеевич в отличие от большинства своих коллег имел реальную возможность объективно сравнивать плюсы и минусы западного мира с прелестями милой его сердцу азиатчины. Плюс ко всему его терзала зияющая пустота вокруг и то самое навалившееся одиночество.
Но, с другой стороны, ему льстило, тешило самолюбие почтительное внимание нового поколения художников, в глазах которых он, по всей вероятности, представал восставшей из пепла легендой или, может быть, ожившим Каменным гостем, Командором из «Маленьких трагедий»... Они ведь с воображением и юморком ребята.
Как и эти «прозайчики» из Литературного института, который стоял как раз напротив его мастерской. Вот уж пройды, так и норовят выпросить десяточку-другую. Благо бы на дело, а то ведь наверняка на пропой... Вот вчера один явился, представился:
– Я аварский поэт Магомед Алиев. У меня есть одна мечта: прочитать вам, великому человеку, мои стихи. И вы потом скажете мне свое просвещенное мнение.
Бог ты мой! Хорошо, хоть денег не просит. Может, почитает стишок и уйдет?.. Да не тут-то было! На своем родном языке Магомед прочел замечательно длинную поэму «Ленин в горах», потом начал цикл каких-то лирических стихотворений... Коненков чувствовал, что слабеет с каждой минутой, и взмолился:
– Молодой человек, я, к сожалению, не понимаю вашего языка. Но чем вам можно помочь?
– Нравится? – обрадовался поэт. – Тогда я вам еще немного почитаю...
– Нет! Помочь, хочу помочь! – Сергей Тимофеевич запустил руку в карман.
– Мне домой надо, в горы, уважаемый товарищ Коненков. А билеты такие дорогие...
Коненков демонстративно старался держаться на почтительном расстоянии от какого-либо участия в публичной политической жизни. Но когда в начале зимы 1966 года ему позвонил и напросился в гости по «весьма спешному делу» старинный приятель, народный художник Павел Корин, Сергей Тимофеевич, разумеется, не мог отказать.
Посмотрев заготовки свежих работ друга, Павел Дмитриевич помялся, но вынул из кожаной папки несколько листков и протянул хозяину мастерской:
– Почитай, Сергей Тимофеевич.
Коненков начал вслух:
– «Глубокоуважаемый Леонид Ильич!..» Так это же не мне письмо... А я чужих не читаю.
– Конечно, не вам. Письмо Брежневу. Почитай все-таки дальше.
«...В последнее время в некоторых выступлениях и в статьях в нашей печати проявляются тенденции, направленные, по сути дела, на частичную или косвенную реабилитацию Сталина. Мы не знаем, насколько эти тенденции, учащающиеся по мере приближения ХХIII съезда, имеют под собой твердую почву. Но даже если речь идет только о частичном пересмотре решений ХХ и ХХII съездов, это вызывает глубокое беспокойство. Мы считаем своим долгом довести до Вашего сведения наше мнение по этому вопросу...
Мы считаем, что любая попытка обелить Сталина таит в себе опасность серьезных расхождений внутри советского общества. На Сталине лежит ответственность не только за гибель бесчисленных невинных людей, за нашу неподготовленность к войне, за отход от ленинских норм в партийной и государственной жизни. Своими неправыми делами он так извратил идею коммунизма, что народ это никогда не простит. Наш народ не поймет и не примет отхода – хотя бы частичного – от решений о культе личности. Вычеркнуть эти решения из его сознания и памяти не может никто.
Любая попытка сделать это поведет только к замешательству, к разброду в самых широких кругах. Мы убеждены, например, что реабилитация Сталина вызвала бы большое волнение среди интеллигенции и серьезно осложнила бы настроения в среде нашей молодежи... Не менее серьезной представляется нам и другая опасность. Вопрос о реабилитации Сталина не только внутриполитический, но и международный вопрос. Какой-либо шаг в направлении его реабилитации, безусловно, создал бы угрозу нового раскола в рядах мирового коммунистического движения, на этот раз между нами и компартиями Запада. С их стороны такой шаг был бы расценен, прежде всего, как наша капитуляция перед китайцами, на что коммунисты Запада ни в коем случае не пойдут...
Мы не могли не написать о том, что думаем. Совершенно ясно, что решение ЦК КПСС по этому вопросу не может рассматриваться как обычное решение, принимаемое по ходу работы. В том или ином случае оно будет иметь историческое значение для судеб нашей страны. Мы надеемся, что это будет учтено».
– Ну, и что ты от меня хочешь, Павел Дмитриевич? – Коненков отложил в сторону письмо.
– Чтобы вы поставили свою подпись под этим обращением. Его уже подписали уважаемые в стране люди. Например, академики Арцимович и Капица, известные писатели Паустовский, Чуковский, Катаев, Майя Плисецкая, я, в конце концов, Иннокентий Смоктуновский...
– А это кто?
– Ну как же, Сергей Тимофеевич, это известнейший актер!
– Не знаю, я в театрах уже не помню когда бывал, а в кино и подавно... И вы считаете, что и моя подпись должна быть в этом ряду?
– Конечно, вы скульптор с мировым именем, лауреат...
– Сталинской, заметьте, премии, Павел Дмитриевич. А сам-то ты разве нет?
– Ну почему же нет? Было дело, в 1952-м еще. Правда, они теперь все Государственными премиями считаются...
– А шведы-то премию своего изобретателя динамита почему-то не переименовали! Как была Нобелевская, так и есть по сей день. Хотя благодаря ему невинных людей наверняка погибло больше, чем при Сталине. Наверняка. В общем, не буду я подписывать, и точка. Я к Сталину обращался как к брату... Не обижайся.
Уходя, Корин бросил косой взгляд на роскошную мастерскую Коненкова: неплохое наследство тебе «братец» оставил...
Буквально через месяц, 15 марта 1966 года, председатель Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР Владимир Ефимович Семичастный услужливо информировал Центральный Комитет, что «в Москве получило широкое распространение письмо, адресованное первому секретарю ЦК КПСС, подписанное 25-ю известными представителями советской интеллигенции... Сбор подписей под названным документом в настоящее время намерены продолжить, причем инициаторы этого дела стремятся привлечь к нему новых деятелей советской культуры... Известно, что некоторые деятели культуры, а именно: писатели С.Смирнов, Е.Евтушенко, режиссер С.Образцов и скульптор С.Коненков, отказались подписать письмо...»
Еще в детстве деревенская бабка-ведунья нагадала Сергею Коненкову долгую-предолгую жизнь. В зрелом возрасте он всем говорил, что доживет до 100 лет, и любил повторять фразу: «В любом возрасте оберегайте чувство молодости».
Когда ему стукнуло 97, тогдашний председатель Союза художников Екатерина Белашова ходатайствовала о предоставлении Коненкову государственной дачи. Обратилась в правительство. Там прошение помурыжили-помурыжили и, как говорится, благополучно положили «под сукно». Тогда Белашова, добрая душа, решила по-своему поощрить старого мастера и отправила его в Дом творчества на Сенеж. Екатерина Федоровна искренне хотела как лучше, но, увы...
Всем хорош был этот дом: и находился в чудесном месте, и люди вокруг были замечательные, никто в душу не лез. Только вот бытовые удобства были общие, в коридоре. Когда Коненков попросил помочь ему в помывке, сердобольные нянечки охотно выполнили эту просьбу. Затем завернули в простыню. Но пока санитары несли старика из ванной комнаты в номер, его сильно продуло. На следующий день врачи диагностировали: воспаление легких. Плюс ко всему на дворе стояла промозглая осень. Возвращение в Москву ему тоже далось нелегко.