Здравствуй папа!
Вот что хотел я сообщить. Недавно проезжали Львов, немного осмотрел его, город цел, красив, но узкие улицы. Население суетилось, жило прежней жизнью города, интересно было мне смотреть на девушек, одетых по моде, выдуманной Гитлером, мужчин, шагавших с портфелями, спешивших куда-то и т. д. Был, папа, в Ярославе, был в г. Жмудь, форсировал р. Вислик. Сейчас уже на истинно-польской территории. Язык их понимаю пока. Живут, многие не знают о нас, многие не так представляют. Их ведь в своем духе воспитывали. Вообще относятся неплохо, интересуются где их польская армия. Вообщем, папа много интересного. Но все не напишешь, поговорить бы – другое дело. Ну, возможно скоро встретимся, поговорим, как прежде, я тебя прежним представляю. Целую, папа! Маму тоже целую, а то обидится. Привет от меня твоим товарищам и всем родным и знакомым!
Всего доброго, Вам! До свидания Гурий – Сын ваш!
09.09.1944 г. Здравствуй, мама!
Я снова в своей части, встретил товарищей, друзей. Получил ваши письма, но теперь они уже устарели… Пока сейчас отдыхаю, но на днях примусь за свою старую работу. Сейчас объясню почему я выбывая и не велел вам писать. 2 августа под г. Жмудь это по Краковскому шоссе я был ранен в левое бедро. Был в госпитале. В свою часть думал, что не попаду. Но сейчас здоров, хожу нормально, кость не задело, пока отдыхаю. Вот и все. Был еще 16 июля ранен, но еще легче, к 26 июлю уже зажило.
Не писал вам потому, что не хотел вас беспокоить. Простите за это! Теперь пишите обо всем, что интересует. Жив буду, писать часто буду.
Пишите скорее! Жду! Жив и здоров сын Г. Цыбин. До свидания. Всем привет.
15.10.1944 г. Милая сестра!
Я жив и здоров работа идет, пока отдыхаем. Ты идешь учиться, ты уже выросла. Мои требования: кадриль тебе не нужна и ты ее брось, учись культурно танцевать, перед тобой светлое будущее, я и сейчас жалею, что не умел танцевать, мне из-за этого часто тяжело. Учись по-человечески. Привет … и учителям, кто жив. После напишу. Сейчас не могу! До свидания. Твой брат.
19.10.1944 г. …Сейчас, папа, нахожусь на непродолжительном отдыхе. В боях был не очень долго, но пришлось очень тяжело. Проехались по тылам у врага, дали ему как следует. В этих боях погибли трое из нашего экипажа. Сейчас мы вдвоем с механиком-водителем. Он из Кировской области. Живем пока хорошо. Всего вдоволь. Возможно скоро поедем мстить врагу за потерянных товарищей. Будем живы, будем гнать за границу, а она рядом, мы ее пройдем и это будет скоро. Здоровье хорошее, живем у украинских жонок, тетушек и бабушек. Встречали нас освобожденные хорошо, горилка, сало, привет и люлка, но есть среди их, кто ненавидит нас, кто продал родину. Они прогадали. Привет всем. Охота выпить с тобой, отец, поговорить есть о чем. До свидания.
26.11.1944 г. Добрый день, папа!
Вы все сделали для нас и мое вам сердечное спасибо. Теперь вы говорите, что я все не откровенен. В чем же, папа? Поверь, что все, что может касаться коренных изменений в моей жизни я сообщаю вам, не пишу только о том, что сам считаю глупостью, пустым развлечением, временной затеей. Вот пример: Вижу, что много вы передумали о моей «тайне» к Дине, а она заключается лишь в том, что я хотел подробно узнать у нее о Нине Костериной, ибо она вдруг начала мне писать и фото прислала; я удивлен был, почему 3 года не писала и вдруг. Поэтому чтобы не попасть в глупое положение, чтобы не замарать себя, свою и вашу добрую честь, я, прежде чем что-либо предпринять решил осведомиться у Дины. А вы: все уже и жениться думали хочу и еще того глупее. Отец, ты ведь знаешь жизнь, так слушай: я до настоящего время чист, не опоганил ни душу, ни тело, ни свое, ни ваше доброе имя, что меня может компрометировать, я и к девушке, женщине отношусь не так как многие, а чище, благороднее, поверь, хотя это и так, но я не брошусь на разную дрянь. Вот тебе все ясно. Это как отцу, хотя все это мне как-то стыдно писать тебе. Дальше иногда бывает скучно и невесело. В такие моменты тяжело и хочется хоть с кем-либо делиться. Я Дину давно просил найти девушку, с которой можно бы было свой ум проверить, узнать о тыле, учиться уметь различать людей. Она до сих пор ничего не предприняла, я сам начал с одной из ее подруг переписку. Ведь папа, я молод. Все же если даже это отказать себе, как же тогда, отец? Знаешь я и так уже три года, четвертый многое отказал себе в жизни. Я в гвардейской славной танковой части, которая прошла не мало с боями, я шел вместе. Я горжусь, что я член, гвардеец-танкист этой части, я коммунист, комсорг своей части, жизнь много поставила требований передо мной, я держусь не падаю духом. Многое не поняла во мне Дина, хотя ей и открыл почти все и обидела немного меня, но все я рад за нее, если она так себя ведет, как пишет, то легче мне во многом. Папа, я стремлюсь, чтобы мои сестры стали умными, дельными, полезными Родине и семье, я этим живу. Так им и передайте, если не так, то я поговорю с ними языком убийственным. Я убью их словом пока, ибо чувствую силу в своем языке, голова моя свежа, не глупа, не набита дрянью и пакостью. Так им и скажите, что нужно от них. Я буду страдать, если будет не так, я тоже живу, хотя головой, сердцем для них, если надо, то и материально я все отдам. Ибо я за себя спокоен, я приду туда, куда иду, я воевал, трижды награжден (есть на меня приказ на орден «Красной Звезды»). Я ранен дважды, я еще буду воевать, свой долг перед Родиной я выполняю и мне Родина сама укажет добрый путь, по которому я и пойду. Я не решил пока, как сложится жизнь, ибо трудно и мешает обстановка войны, но я полюбил политработу и может быть когда-нибудь стану членом политакадемии. Если жизнь сложится по-другому, то и тогда я не горюю, все равно я буду работать там, где могу свой ум, сердце со всей полнотой отдать на службу народу. Так что же вы обо мне, как думаете, что от вас я скрываю. Вот все мое сокровенное перед тобой, отец. Папа, не болей душой обо мне, я прошу, можешь мечтать о встрече, я тоже мечтаю, но пока я прошу о моем пути общественном не беспокоиться, а в личном пути, верь, папа, не ошибусь, ничего не случится ни глупого, ни похабного. Как я был обижен, когда даже Валя писала мне не женюсь ли?!
Так, папа, пиши, ибо все во мне тебе стало явным, а на тебя я никогда не думал обижаться, ибо знаю: ты добрый, милый отец и все отдал нам, так прошу сейчас, когда я ничего не прошу от вас, кроме доброго слова, не трать себя на меня, ибо тебя не подведу!
Верь! Не подведу. Целую крепко.
27.11.1944 г. Здравствуй, мама!..
От души, правда, благодарю, что все вы так беспокоитесь обо мне, заботитесь о моем будущем, но обижаюсь, что сочли вы меня глупцом. Я уже папе писал вчера суть дела и тебе коротенько: я просто хотел у Дины узнать, что из себя она представляет, эта птица, ибо не писала три года и вдруг на тебе; поэтому чтобы не попасть действительно в глупое положение я и объявил Дине о этой чертовой «тайне», так опротивело все это мне. Ведь, мама, послушай: во-первых, я член партии и партия меня учит и от меня требует правильно смотреть и на общественные вопросы и на вопросы в личной жизни, значит я не брошусь в омут головой, но поразвлечься нужно, это не вредно; вот я сейчас решил начать переписку с кем-либо из подруг Дины, чтобы было веселее, чтобы глубже знать ваш тыл, жизнь девушек, интересы, помыслы молодого общества, а то, откровенно, в этих вопросах я отстал от жизни, ведь подумай сама, четвертый год уже, а три года в боях, если нет то упорная учеба; во-вторых, я гвардеец-танкист из славной части не могу я не ценить хоть немного себя, если я член семьи, которая много сделал для Родины; значит это тоже преграда связаться с подстилками; в-третьих, я просто не такой уж дурак и обещаю никогда не замарать опоганить свое имя и имя моих добрых родителей!
Вот три аргумента, думаю, хватит!
Обижаться и не подумал, мама! Спасибо за доброе слово за совет, но печально мне, что все так получилось. Но мама это ерунда, может ли мне быть тяжело, если это развлечение, шутка, а если хотя даже глупая шутка, глупые развлечения, но иногда от тоски, в минуты неразберихи в душе и проговоришься, но ведь это редко, а теперь думаю никогда ибо упорядочилась жизнь моя, требует от меня более серьезного отношения ко всему, ибо требования ко мне большое от людей, с которыми работаю. До свидания!
Целую всех вас. Но все же смешно мне, как вы ее расписали достойно!
01.12.1944 г. Здравствуй, Тамара!.. А что написать тебе, Томка? Сам не знаю, не ведаю. Другая цель жизни у меня, другой образ жизни, другие порывы, стремления, чем у вас там в тылу. Тебя я прекрасно понимаю, вспоминаю как сам учился в 9 классе, а сейчас, как говорил бывало, папа, все ушло в область предания. Да! Сестра. Написать я тебе могу одно: жив и здоров, готовимся к последним боям, а дальше о чем расскажу я тебе, сестренка, какую сторону жизни буду описывать, что отражу я тебе в ней хорошего, или плохого, доброго или ненужного. Суровая жизнь, но так нужно в настоящее время, то только ибо где бы нам изнеженным и избалованным дойти так далеко, но мы дошли и мы придем в Берлин. Так будет! Пиши о ком знаешь из моих товарищей и друзей по учебе. Пиши. «Где вы теперь друзья мои? Кто жив из вас? Кого не стало? В ком кровь по-старому кипит? Чье сердце биться перестало?»
До свидания. Привет маме, папе, деду.
29.12.1944 г. Здравствуй, папа!.. Сообщу тебе о своей жизни в настоящий период. Живу в полном смысле слова хорошо. На здоровье жаловаться не думаю, чувствую себя (как бы не сглазить, как иногда выражаюсь я) превосходно. Одеты мы для польского климата даже очень тепло, ибо даже сейчас у нас нет снега, так чуть, чуть вот сегодня, да и морозные. Работа идет не плохо, честно выполняю все что поручено, доверено, приказано, при том сознавая необходимость делать всю свою работу от души. Так и делю. Работу люблю, при том чувствую уверенность в себе, поэтому мне и легко, поэтому мне и никто не может сказать то, чего бы я боялся, что считал бы невыполнимым, что заставляло бы меня бояться за жизнь. Сейчас идут зачеты, если можно так выразиться, отработка, проверка вернее умения, стойкости выдержки перед последним ударом. Да, папа, скоро! Встречу новый год. Тогда дед, которого я не забыл и всегда вспоминаю добрым словом, желаю видеть его, увидят