Милая Асюшка, я очень верю и чувствую сам, что нет ничего в мире сильнее как желание встретиться с любимым человеком после разлуки, да еще военной. И когда эта встреча состоится как трепетно забьются наши сердца, а переживания в этот момент не поддаются никакому описанию. Я очень изрядно соскучился о всех о вас мои родные. Но я уже очень сильно верю, что не позже как через пару или тройку месяцев встреча у нас с тобой, моя радость, состоится, обязательно состоится и все вы узнаете, что ваш папусик был храбрым воином, он заслужил право на хорошую встречу с своей любимой Асюшкой и милыми малютками. А пока все по прежнему… Вам трудно понять, что означало окружить и уничтожить под Сталинградом 330 тыс. лучших немецких войск. Вся эта операция стоила и для нас многих и многих жизней. Василек наш попал в самое решающее сражение за Сталинград. Если Василь погиб смертью храбрых, жаль конечно молодой жизни, но война есть война, она требует жертв и жертв.
А все-таки, моя дорогая Асюшка, редко ты мне пишешь, порой мне хочется на тебя за это очень здорово посердиться, а потом раздумаю. В 1922 г., когда я бродяжничал по Украине, на ст. Рутченково я встретил такую же как и я бродячую девушку и когда я с ней ближе познакомился, кушать у нас у обоих было нечего, так она мне пела песню: «Чем же я несчастная могла тебя присушить или красным яблочком или чем другим». Через два дня эта девушка куда-то пропала бесследно. И вот теперь, когда я думаю о тебе, моя радость, я вспоминаю эту песенку. Но эта бродячая девушка пела эту песенку просто произвольно, но я то знаю чем ты могла меня «присушить». Позволь мне на этом и закончить свою повесть. Но верь, моя любая Асюшка, самые опасные и тяжелые времена для меня прошли, весной или летом мы снова будем обнимать друг друга со всей силой и страстью на какую только способны люди нашего возраста. Бывай здорова… Димусь.
22.03.1943 г. Милая Асюшка, колокольчик ты мой степной!.. Я разделяю нашу общую скорбь утраты нашего родного Василька. Я знаю бои под Сталинградом, я прошел через горнило этих боев. И поэтому я интуитивно чувствовал, что Василия нет. Ведь он был лейтенантом, командовал взводом, а ты, Асюшка, не представляешь, что значит в бою командовать взводом, да еще в таких боях, которые были под Сталинградом. Наша семья принесла первую жертву за нашу родину, за наш народ, за нашу свободу. Тяжелая утрата для нас. Мать потеряла сына, ты и я потеряли любимого брата. Но у матери осталось еще три сына, а у нас с тобой три брата. До меня очередь еще не дошла, но если дойдет, то у матери не останется ни одного сына, у сестры ни одного брата, у жены больше не будет такого мужа, а у малюток не будет родного папусика. Пусть лучше совсем не доходит до меня очередь. Это утрата будет на много тяжелее. От старушки ты не скрывай, расскажи ей всю правду и объясни, что война никогда не бывает без жертв. Смерть Василька среди миллионов погибших это маленькая капелька в большом океане. Все вы должны приучить себя к мысли принести самую тяжелую жертву за свободу и независимость нашего народа, наших детей. Тогда легче будет переносить горе, если такая жертва будет принесена. Я себя уже давным-давно приучил к такой мысли и поэтому я до сих пор живой, продолжаю биться с ненавистным врагом. Одним словом мужайся, родная, война есть война. А о том, что ты не на войне, особенно не сокрушайся. Конечно, я не сомневаюсь, что ты была бы такая же храбрая как и другие, как и большинство наших воинов. Но во-первых, не всем же быть на войне, а во-вторых, если нет срочной необходимости лучше на ней не быть, особенно женщине-матери. Алюшке передай за ее письмецо большое спасибо, и скажи, что ее рисуночки с большим вниманием не только я рассматривал, но и мои товарищи по работе. Хотя и редко получаю письма, но я никогда ничего плохого о тебе не думал и не думаю. Наоборот, порой я даже очень пугаюсь своей привязанности к тебе. Просто напоминаю, что со мной случилось. Ты, моя родинка, наверное меня околдовала каким-то очень сильным колдовством. Ты, моя родная, хочешь, чтобы я сохранил себя, для тебя, для наших малюток. Это хорошие желания. Я очень сильно люблю жизнь, сильнее жизни люблю тебя, люблю малюток, люблю все то из чего складывается понятие родина. Но поэтому, что все это я безмерно люблю, я бесстрашно дерусь с немцами и поэтому меня можно найти и увидеть всегда на самых тяжелых участках боя. Но моя смелость и бесстрашие не безрассудная, под каждую дурацкую пулю я свою голову не подставляю. И пока отделался только тремя небольшими ранениями, от которых уже давным давно и следа нет. Вот пока и все… Твой Димусь.
23.03.1943 г. …Я начал тебе очень часто писать. И знаешь в чем дело? У меня несколько часов выпало совсем свободного времени. А когда есть свободное время, прежде всего является мысль о тебе моя радость и о милых маленьких девочках, как я их люблю. Порой, когда утихнет гром дневной канонады в ночной тишине я думаю о вас, о прошедших днях и задаю себе вопрос, кого я больше люблю: тебя, моя Махнатка, или маленьких девочек? И прихожу к выводу, что ты, моя родинка, это девочки, а девочки это ты, как вы мне любы и дороги и разделить вас никак невозможно… Все забывал сообщить. С первого ноября 1942 г. я перевел тебе аттестат на 800 руб., не знаю получаешь ли ты? А за январь месяц переслал тебе по почте 1700 руб. У меня новостей нет. От тебя писем нет. Твой Димусь.
Асюшка! Передай мой гвардейский привет всем моим друзьям и знакомым. Однако какие бродяги мои друзья и знакомые: никто не соизволит даже одной строчки написать. «Все друзья-товарищи до черного лишь дня». Пожалуй это правильно. Ну и…
28.03.1943 г. Колокольчик ты мой степной!
Знаешь ли ты, что здорово стосковался по твоим словам, ласкам. Хочу быть с тобой. Заглянуть в твои хорошие, немного с суровинкой глаза, дотронуться до твоих плеч, ощутить запах твоих волос… Да нет, родная, это не объяснишь словами. Когда я начинаю разговаривать с тобой, незаметно для самого себя успокаивается встревоженная душа, согревается озябшее сердце. Сегодня я получил от тебя, моя радость еще одно письмо… Шло оно ровно два месяца. Далекий путь прошло твое письмо… Сурова жизнь на фронте, но когда начинаешь разговаривать с любимой, то хочется ей сказать такие слова, какие никогда ни один человек в мире не говорил. И это потому, что не знаешь удастся тебе еще раз, поговорить или это будет последний раз. Любимая моя Асюшка, однажды я читал маленькое стихотворение одного фронтового поэта, он в одном месте так сказал: «Кто честен в бою, тот никогда не изменит в любви». И действительно очень прав этот незнакомый фронтовой поэт. Подлинно умеют любить только люди, которые ни один раз встречались с глазу на глаз со смертью и не дрогнули в бою, я делал то, что мне положено и то, что мне не положено, но родина этого требовала. Когда я двинулся в прорыв под Сталинград, речь шла о чести нашей родины, о чести нашего народа, о твоей чести моя родная, о чести наших любимых девчонок. Речь шла о той ржи, о той речушке, где я тебя в первый раз поцеловал. Речь шла о тех полях и перелесках, где мы с тобой росли и впервые сказали друг другу «люблю». Вот почему все отходило на задний план и я сам дрался с немцами до изнеможения, я не думал о себе. Любовь к тебе «Колокольчик ты мой степной», любовь к девочкам придавали мне силы, росла ненависть к врагу и когда в районе ст. Зимовники 1 января 1943‑го я получил ранение в плечо, это было серьезное ранение, я отказался идти в госпиталь, остался в строю и продолжал организацию разгрома подлых врагов. Я честно, благородно и до конца отдавал себя на дело служения нашей родине. Я не знал буду я жив в этих боях или нет. Хотя мне чертовски хотелось жить. Мне хотелось еще жить, один раз увидеть тебя «гордая любовь моя». В этих боях я остался жив, о том, что я остался жив, мы будем знать. И может быть лишь потому, что ты умела крепко ждать. А сейчас, моя родная, на нашем участке таких боев пока нет. И я почему-то очень верю, что весной или летом этого года мы с тобой снова встретимся. Много я получил твоих писем. Я не только ничего плохого о тебе не думаю, но я знаю, что ты уже давно стала моей дорогой, любимой, родной Асюшкой. Колокольчик ты мой степной. Живи, работай и знай, что твой Димусь всегда был честен в бою, а в любви он уже давно, давно стал честен, лет двенадцать тому назад. Пусть были бури, грозы, пусть что-то непонятное жало и терзало душу, но зато теперь все стало ясно и понятно… Твоя любовь и гордость. Пиши по адресу.
02.04.1943 г. …Знаешь ли ты моя родинка, что вести задушевную беседу с тобой, хотя и посредством чернил бумаги и пера, для меня составляет большим наслаждением. И ты, наверное, замечаешь как много и часто я пишу, особенно за последнее время. Обстановка у нас сейчас такая, что я имею свободное время. Прочитаю одно или несколько твоих писем, которые я бережно храню, ведь они (твои письма) прошли со мной весь боевой путь. А когда прочитаю, начинаю вспоминать некоторые эпизоды из нашей жизни. А какие хорошие, Асюшка, есть моменты из нашей жизни, просто радость берет. И все это вместе взятое рождает непреодолимое желание поговорить с тобой, моя родная, сказать тебе хотя несколько хороших душевных слов, ведь другого способа общения между собой у нас нет пока, единственный способ общения это письмо. Вот я и стараюсь, пока есть возможность использовать этот способ самым максимальным образом. Ты уж меня не обессудь за это, моя славная подружка. Мне хочется с тобой, моя дорогая Асюшка, безотрывно говорить еще и потому, что я в этом году второй раз встречаю весну. Когда был возле Ростова и Новочеркасска там была весна, а потом передвинулся несколько на север и здесь началась весна. Прилетели скворцы, высоко в небе поют жаворонки, а украинское небо лазурное и прозрачное. А со взгорочек бегут, весело журча, ручейки. Весна иногда настраивает лирически. А ты знаешь, Асюшка, что у меня душа немножечко поэтичная, а кому раскрыть мне свою истосковавшуюся душу как не тебе, моя коханочка. Был я в Ростове, ты знаешь, Асюшка, этот город, но что сделали с ним эти изверги, все большие общественные и жилые здания сожгли и разрушили. Просто сердце замирает, когда пройдешь по городу и посмотришь все эти разрушения и поднимается злоба и ничем неистребимая ненависть, кажется никогда бы не устал убивать этих «цивилизованных свиней». На нашем участке фронта враг сейчас присмирел, боев сильных нет, но мы каждый день хотя понемножку убиваем фашистских гадов. Я чувствую себя прилично, здоровье просто на удивление хорошее. Всю зиму я провел на снегу, в степи и ни один раз не кашлянул и ни один раз не было даже паршивенького насморка. Недавно меня аттестовали на новое звание, ходатайствуют о присвоении мне подполковника, но само присвоение, если состоится, то через несколько месяцев, потому что аттестационный материал должен пройти через наркомат обороны. Но дело не в этом. Ленин говорил: «Честные работники за чинами не гонятся». Что я еще хочу тебе сказать, моя милая Асюшка: как сильно хочется мне повидать тебя и милых девочек, кажется хотя бы на один миг. Иногда в бессонную ночь я целыми часами припоминаю каждую черточку на твоем лице, иногда мне кажется, что я даже слышу как ты разговариваешь с девочками. Василек наш погиб, жаль паренька, но ты, Асюшка, не плачь, пусть горе большое, но глаза твои должны быть сухи. Война не любит слез. Помни, что Василек погиб в открытом бою с врагами за родину, пал смертью храбрых. Лучше погибнуть героем, чем жить рабом и трусом. Позволь мне на этом и закончить свою