Все такой же, Валя.
22.04.1944 г. Дорогая моя!
Я восторгаюсь сегодняшним днем. Мне почему-то кажется, что именно сегодняшним днем весна хочет доказать почти что ожившей земле свою силу, мощь и натиск. Наши землянки теперь в другом месте и находятся на краю одной лесной поляны. Нас кругом окружают высокие, стройные и степенные сосны, белесые березы. Весь снег в лесу уже растаял. Сегодня не день, а чудо. Тепло, высоко над нами улыбается нам своей светлой улыбкой весеннее сияющее солнце.
Не сидится в землянке, тянет на волю, в лес. Хорошо дышать свежим весенним воздухом соснового леса и как-то не обращаешь внимания на идритцкие болота. Когда экспедитор вручил мне твое письмо, день просветлел еще больше. У меня появилось желание пройтись с тобою по весеннему бесснежному лесу. Я предложил тебе эту прогулку, ибо мне захотелось быть с тобой наедине, ходить, беседовать с тобою под сенью величавых сосен, сидеть в тиши леса, забыться, видеть и слышать только тебя одну.
Думая о тебе, о твоем городе, о твоих родителях, мысленно беседуя с тобой, я все дальше и дальше углублялся в чащу леса. Мой путь прервался тогда, когда я вышел к одному хорошенькому озерку. Я сел на сваленную сосну, еще несколько раз перечитал твое письмо и мне показалось, что окружающий меня дремучий лес и спокойное озеро повторяли твои слова: «Валя, целую тебя долго, долго». Аня, спасибо тебе, дорогая моя. Я целую тебя взаимно долго, горячо и искренне.
Мне не хотелось возвращаться к себе домой – в землянку, к друзьям, хотя и сознавал, что много начатой, но недоконченной работы. Ничего, наверстаю. Твое письмо влило в меня еще больше энергии, силы и стремление к работе усилилось. С твоего разрешения, в этой тихой обстановке решил закурить. Достал металлический, блестящий портсигар (это не тот темно-красный, что ты видела. Его мне сделали бойцы-артиллеристы из алюминия специально для меня). Когда я открываю крышку, на меня из-под слюды выглядывают два маленьких фото. Они расположены рядом: левое из них – твое, а правое – собственное. Не будешь ли ты сердиться на меня за это самоволие. Закурил. Часовая стрелка упорно и настойчиво двигалась вперед и приближалась к 16–00. Необходимо вернуться, пообедать, а потом КП (командный пункт) части передвигаться будет на другое место, хотя и там будет лес.
Я намерен и там по возможности продолжать эти лесные прогулки и всегда буду приглашать тебя. Скоро появятся фиалки, ландыши, и мы будем вместо собирать их. Хорошо, Аня?
Нaдоедают маленькие переходы, которые мы шутя называем «На три дня в сторону». Ждем, не дождемся того дня, когда нам будет дан приказ идти вперед на запад, идти завоевать «ЗАВЕРШЕНИЕ».
Ну крепись, дружище, держись. Выдержим, отстоим, победим…
Твой Валя.
26.04.1944 г. Родная моя!
Сегодня днем по вызову поехал в вышестоящий штаб. День был исключительно приветливый и теплый, что прельстило меня, и я решил поехать раздетый, вернее без шинели. Там пришлось задержаться и в обратный путь сумел тронуться лишь в 20–00. Ехать все время лесом, но тропинками. Ночной лес был тихий и угрюмый, ветки колотили и меня и коня. Погода еще весенняя, следовательно сырая. Пришлось малость померзнуть. В дополнение ко всему в одном месте заехал не на ту тропинку, куда нужно было, что означало лишний путь и 15 минут дополнительного времени. Ведь галопом и даже рысью в такую темень и тем более по лесной тропинке не поедешь. Я не хочу жаловаться ни на что, прошу понять меня правильно. Таких случаев бывает уйма.
Когда я ехал думал о тебе. Думал, что лучшим согревающим средством было бы твое письмо. Можешь ли ты представить мою радость! Моя мечта сбылась: меня ожидало твое письмо от 8 апреля 1944 г. Как я благодарен тебе за все. Целую веточку – это значит целую тебя, ибо я знаю, что ее поцеловала ты, отправляя в долгий путь на фронт.
Приятно было узнать, что друзья беспокоились обо мне, справлялись обо мне, вернее о моем выезде, по телефону и ожидали меня ужинать (друзей моих ты уже знаешь по фотокарточке. Мы, четверо с погонами на этом снимке, неразлучные друзья). Мне они сперва предоставили возможность прочитать твое письмо, а потом мы весело и дружно поужинали, отдав должную и справедливую дань консервированной колбасе и фронтовому чаю…
Один из друзей «пилит» на гармошке, только не разберу, что он играет: весь погрузился в мысль о тебе, дорогая. Другой читает что-то, третий стоит возле землянки прислушивается к лесной тиши: лес его стихия, он – сибиряк.
В лесу уже появились первые цветы. По утрам поют птички и фронтовая жизнь представляется «дачной». Нам уже привычна такая «гармония»: трель пташки перекликается рокотом пулемета, который слышен явственно, ибо КП наш всего в 800 метрах от переднего края.
Пташки-бедняшки тоже привыкли к фронтовой жизни. Они как-то не боятся ни звуков выстрелов, ни звуков разрывов. Упомянутые мною выше цветы, которые растут неподалеку от землянки, напоминают счастливое мирное время и предвещают более счастливое послевоенное мирное время. Растите, мои цветики, растите! Растите, не взирая ни на что: снаряды, осколки, фронт, война! Растите на зло коварному фашисту-немцу, на радость наших солдатских сердец! Последние тоже не черствые, последние тоже крепко любящие, честные и преданные. У нас на столе стоит кружка с водой, а в ней букетик. Эти цветы рвал я. Один из них посылаю тебе сим письмом, предварительно крепко поцеловав их.
О своей жизни особенно разглагольствовать нечего. Недостатка в работе никогда не чувствую, но жаловаться на ее избыток не смею: надо! Майский праздник, как говорится, на носу. Встретим его достойно…
Но время праздника чувствую, как всегда, тоже с тобой. Я мысленно проведу его с тобой и только с тобой. Обязательно посидим на калининском берегу Волги, хорошо? Хотя я уже поздравлял тебя с праздником наступающим. Сейчас поздравлю еще с наступившим.
Дорогая Анечка, письмо твое милое, хорошее, дорогое. Начало его отражает твое весеннее настроение, приподнятость духа, жизнерадостность. Меня заставляет задумываться лишь продолжение твоего письма, где пишешь о силе «механического закона».
Я не хочу думать, что ты потеряла веру в свои собственные силы. Нет, я не могу думать так. Я знаю тебя. Я знаю, что сила воли у тебя достаточна, упорство достаточное, настойчивости в выполнении поставленной цели тебе тоже не занимать. Исходя из этого, я решаюсь согласиться только с эпиграфом данного письма. Прошу только одного, чтобы ты не обижалась не меня. Я верю в твои силы и не потеряю ее никогда так же, как и веру в тебе самой. Я думаю, что все мы выдержим и в тылу в упорном труде и на фронте в жарком бою. Выстоим и отвоюем свое счастье. Ну, Анька, посмотри на меня, а я посмотрю в твои добрые, честные, искренние и глубокие глаза, и я увижу в них только хорошее и надежное…
Повторяю, с этим письмом я посылаю тебе цветочки из моего букета. Если ты их поцелуешь, я буду чувствовать, что ты меня поцеловала. Привет мамаше и «путешественнику» (ему тоже достается).
Пиши почаще… Твой Валя.
10.05.1944 г. Дорогая Анечка!
Я опять «дома» не сижу. Назначили меня председателем одной комиссии и вот уже дней пять шатаюсь по подразделениям со своими членами комиссии. Сегодня имел возможность заглянуть к себе, где ожидала меня твоя «свадебная» открыточка. Дома с друзьями пришлось побыть лишь 3–4 часа и опять пошли по другим подразделениям, в одном из которых и пишу это письмо.
За письмо большое спасибо. Оно коротенькое, но конкретное и содержательное, хотя и озадачило было меня очень. Взяв письмо в руки, мне почему-то в глаза сразу бросилось слово «свадьба». Мне почему-то почудилось, что речь идет о твоей собственной свадьбе. Я ощутил такое чувство, когда воин по звуку слышит, что крупнокалиберный снаряд летит прямо на него, а он стоит на открытой местности. Все это переживалось мной в течение секунды, ибо начало письма показало, что все благополучно, моя Анька все та же и такая же.
Мои друзья знают о тебе хорошо, знают, что в Калинине есть «Валина Аня», что Валя дорожит ею пуще всего, что на нее можно надеяться. Можно даже сказать, что ты являешься для нас критерием для характеристики настоящей верной девушки. Последние годы показали, что особо надеяться ни на кого нельзя. Письма, получаемые многими фронтовиками из тыла, говорят об этом. Ты стала хорошим критерием, и мои друзья радуются за меня. Мне почему-то в голову пришла мысль поиграть на их нервах, сознании. Когда они спросили меня, что пишет Аня, я ответил: «ничего особенного, только пишет, что выходит замуж и состоялась уже свадьба». У них вид стал ошарашенный, стали переглядываться между собой, а потом сказали, что этого быть не может. Я в «доказательство» зачитал выдержку «еду на свадьбу». Тогда они хором заявили, что с этого часа никакой девушке никогда верить не будут. Они только тогда догадались, что я разыгрываю их, когда я сам, не выдержав, расхохотался, что очень обрадовались, что это была лишь шуткой моей. Итак, ты, Аня, отстояла честь девушки. Поэтому я верю в тебя. Никакие насмешки не вытеснят из моей головы веру в тебя…
Крепко и искренне целую. Твой Валя.
22.06.1944 г. Дорогая моя, любимая Анечка!
Очень скучно. Давно нет твоих писем. Но виновата не ты, а война: письма в пути и никак не угонятся за нами. Еще дней пять, и мы опять начнем регулярно получать корреспонденцию.
Позавчера в 23–00 под нашими солдатскими сапогами оказалась белорусская земля… До свидания калининская земля, до свидания, до скорого свидания твоя родная область.
Сегодня знаменитый день – 22‑е июня 1944 года. Сегодня войне пошел 4‑й год – ЧЕТВЕРТЫЙ ГОД! С сегодняшнего дня пойдет четвертый год, как я на фронте борьбы с фашистскими захватчиками. С этим можешь и поздравить меня…
Следи за Баграмяном. Где бы я ни был, когда бы то ни было, всегда ты со мною и неразлучно. Хочу быть и я с тобою. Не обижайся на маленькое письмо. Впереди длинная, большая, пыльная, жаркая и трудная дорога.