ли крепко. И если кого-то теперь это и пугало до ужаса, то что уж поделать, больше они не расцеплялись, так и целовались на ледяной лавочке, а Николай забыв что теперь не дворовая псина, свернулся на земле и уснул, устав ждать пока хозяину надоест кусаться с “новой хозяйкой”.
Когда Егор отстранился и пьяно посмотрел Роне в глаза, она смело вернула взгляд. Ей не было страшно. А Егор лениво улыбался и даже сотрясался в беззвучном смехе. Он был будто не в своём теле, не в этом мире. Иногда снова тянулся, чтобы оставить на губах Соболевой поцелуй.
Иногда лёгкий. Иногда кусающий, яростный. Иногда совсем убийственно нежный. Всякий раз это было по-новому и Вероника так сильно в этом увязла, что не понимала где земля, а где небо. Она жила от одного касания его губ до другого, ждала их и знала, что это её пища и воздух. А ещё она существовала на ощущении тепла от его пальцев: он гладил кожу на её спине, и ладонь казалась такой широкой, а сама Вероника такой маленькой. Ей не было неловко, что сидит на его коленях, ей не было неловко, что обнимает его ногами и крепко прижимается, не было неловко получать эти нежные трепетные ласки, какие-то очень интимные.
Это именно интимно когда двое отгородились от мира и делят друг с другом такие простые вещи, как соприкосновение губ, пальцев, дыхания и взглядов.
Единственное, чего Роня боялась — это момента когда всё закончится.
Боялась, что кто-то из них заговорит.
— Соболева, — прохрипел тихо-тихо Егор и снова усмехнулся, потом прижался к её распухшим губам. Ещё и ещё. — Ненавижу тебя, Соболева, — и опять. Его губы были горячими и влажными, заставляли мучительно сжиматься от страха, что оставят и больше никогда не поцелуют.
Это было так странно, но каждый поцелуй Вероника воспринимала, как последний и оттого яростно и отчаянно на них реагировала.
— Ненавижу тебя… — он опять сделал это, дико обрушился ураганом, до боли сжимая талию и чуть не ломая челюсть.
В этот раз он так, очевидно, хотел несчастную к себе прижать, что наклонился вперёд, точно под ними была постель, и спина Рони прижалась к его коленям. Это всё было неожиданно сладко и круто, так что она тихо застонала, не то от удовольствия, не то от… страха, и проглатывая этот стон Егор ещё сильнее распалялся и нападал. Всё больше мечтал несчастную ведьму погубить, выпить, выгрызть, сдавить, растереть в порошок.
— Ненавижу тебя, как же сильно… ты всё… ты! — будто впервые увидел её Егор и резко сел, запрокинув голову и снова уставившись в небо. — Ты!
Вероника сразу поняла, что всё закончилось. Что он больше не держит.
Села, начала подниматься с его колен, чувствуя, как дрожат собственные. Он не помог, просто наблюдал, как бедняжка делает назад два неуверенных шага. Просто смотрел в огромные испуганные глаза, которые до этого так яростно горели восторгом.
Вероника не стала ждать удара в спину и быстро-быстро зашагала к дому, оставив и Егора и Николая, смотреть себе в спину.
— Ты… — прошептал Егор, когда закрылась дверь подъезда. — Дура… как есть дура…
Он потёр глаза, точно желал избавиться от миража, потряс головой и нахмурился. Пора домой. Холодно стало на лавочке.
Вернулся домой и сел за кухонный стол, мама гастролировала по всем родственникам и этим вечером осталась у Игнатовых, потому было очень тихо, а с балкона доносились чьи-то сдавленные стоны. Егор представил, что это девчонка, лежит сейчас и плачет в подушку.
Хотя чего ей плакать? Она же любит, да, Егор Иванович?
И правда… радоваться должна! Они целовались. И круто целовались. Никогда ещё он так не сходил с ума, чтобы на ледяной лавочке, осенью час к ряду зажиматься с девчонкой и не мечтать уже уйти или с ней или без неё домой.
И почему не ушёл? Ну чем она хуже Ивановой? С Ивановой, ты, Егор Ианович, так не целовался.
Что? Сам не знаешь?
На свитере остался её длинный рыжий волос, Егор свернул его, намотав на палец. Скрутил и хотел было выбросить, но зачем-то оставил на столе. Ярко-рыжее колечко лежало на белой столешнице, странно выглядело. Красиво.
— Бред!
Увы, бред, никто не спорит.
Так почему она плачет? Или это стоны совсем иного рода? Не-ет, слишком она правильная!
Правильная? Да кто её знает! Она только что целовалась как… как самая развратная в мире девчонка!
Уверен? А может ей плохо? Может она поранилась? Порезалась? Ударилась? Простыла? Замёрзла?
Ну нет, ты же не пойдёшь, не перелезешь через низкий бортик всего-то в метр высотой, не войдёшь в её комнату через балконную дверь…
Нет! Нет… она просто ноет, потому что глупая! Она просто ноет. Это ерунда. Она ничего не ждёт.
Или ждёт тебя, Егор Иванович! Полуодетая… Ещё замёрзшая после целого часа на улице?
И он ушёл спать.
Глупый Егор.
Примечание:
*Ангел, стань человеком!
Подыми меня, ангел, с колен.
Тебе трепет сердечный неведом,
Поцелуй меня в губы скорей.
"Ангел стань человеком" — ария Рязанова — "Юнона и Авось"
=Мне кажется, что я тебя теряю…*
Вероника проснулась больная, невыспавшаяся и не дома.
Остаться у Веры было хорошей идеей, потому что мысль о Егоре спящем за стенкой мучила всю предыдущую ночь, а поцелуй их снился так часто, на повторе, что ещё и соседства она выдержать не могла.
В итоге это были уже вторые сутки без нормального сна, самочувствие жуткое, а сегодня первый “публичный зачёт”. Так что Вероника кое-как заправилась кофе, кое-как впихнула в себя кусочек хлеба "без всего" и поехала в ВУЗ уверенная, что сразу после зачёта сбежит. От недосыпа жутко болела голова, саднило виски, в глаза будто насыпали песок и всё вокруг мерцало и кружилось.
От подруг она сбежала сразу, едва увидела на их пути Иванову, потому спряталась в пустой аудитории неподалёку от лекционной и вцепилась в тетрадку с конспектом темы зачёта. Имена… города… буквы… что-то про Польшу. Что-то всё не то, мутит жутко и выпитый утром кофе с несчастной коркой хлеба — уже просился наружу. Роня зажала рот рукой и бросилась к туалетам, едва успев добежать, а оттуда вышла уже совсем синенькая, приятного небесного цвета, так гармонирующего с рыжими локонами.
Поплелась в лекционную и просто упала на своё место, спрятавшись за тетрадкой, в ожидании Егора Ивановича.
— Прости, но хочу быть поближе к подруге, да и моё место занято, — услышала Вероника голос Веры, сквозь толщу собственных мыслей и тут же открылась дверь, сердце её оборвалось и больно ударилось о пятки, забрызгав всё кровью.
Он выглядел свежим, живым, будто вампир высосавший только что всю кровь у жертвы. Или высосавший всю кровь позавчера на лавочке в тёмном парке и до сих пор полный сил и энергии.
— Э-м-м, — завыла Альбина Валикова, которой Вера отказалась уступить место рядом с местным умником Аполлоновым.
— Альбина, не мучьте ни себя, ни меня, ни народ! Идите на последнюю парту и лягте, поспите. Сон полезен для растущего организма необременённого важными делами, — голос Егора Ивановича был ядовит и насмешлив. В аудитории шутку оценили, а Роня испуганно застыла, чувствуя, что обескровленные щёки уже покалывает.
— Важ… — проблеяла было Валикова, но безуспешно.
Да с кем ты споришь… дура? — подумала Роня, цепляясь за эту мысль, чтобы думать о чём угодно, только не о двух расстёгнутых пуговках на шее историка. Там, в районе ключицы, был засос, прости господи. И откуда он, Роня хорошо знала. Нет, не какая-то посторонняя девица его оставила, а она сама, в минуту тишины, пока он не целовал, а только крепко обнимал давая возможность изучать собственное тело, гладить его и касаться, греться крепко прижавшись.
— Ну же, Альбина! Идите уже с глаз моих, сегодня звёздный час великой танцовщицы Соболевой! — на губах Егора Ивановича злобная усмешка, и Роне она, как нож по сердцу.
Он знал, что она увидит след на ключице, он оставил пуговки расстёгнутыми. Сознательно.
Где-то на пару рядов выше разрыдалась Иванова, но Роня даже головы не повернула, встала и пошла к доске.
Ей и невдомёк было, что Егор глаз не сводил с остекленевшей Рони, уставившейся в тетрадку, что не одна она увидела злосчастный засос, что у Ивановой глаза на месте и бедняга всё ещё страшно ревнует.
Иванова плакала, Роня пыталась отвечать.
Вытянула билет и поняла, что не то что смысл вопроса понять не может, она ни слова прочитать не в состоянии. Буквы просто рассыпались и не хотели собираться.
— А…а… — дважды она выдохнула, слишком громко, из-за участившегося дыхания.
— Я…
Егор смотрел пристально и нахмурившсь, он понимал, что что-то не так, но никак не мог это предотвратить.
— Екат… — перед глазами Вероники всё плыло, плыло… и бледность её уж очень сильно бросалась Егору в глаза, и он понимал, что не сдаст она зачёт, и что он не сможет спокойно перешагнуть через её бездыханное тело.
Он встал за секунду до её падения и она безболезненно приземлилась ему прямо в руки. Егор всех прогнал. Егор всех назвал олухами. Егор просто кивнул Нике Весёлкиной, которая сказала, что позвонит брату Соболевой. Егор остался с Роней наедине.
Ледяные руки, так и просились, чтобы он их согрел, сам не думая, что делает, сжал их, поцеловал пальцы.
— Дура… я же не расстреливать вызвал… — шепнул зачем-то Егор, снял с себя пиджак и укутал мелкую заразу в него.
Достал бутылку воды, побрызгал на лицо, зачем-то в лоб поцеловал, зачем-то обнял. Коснулся кончика её носа и прижался щекой к её макушке, а услышав шаги в коридоре уложил на стол Веронику, которая одновременно с этим заворочилась, приходя в себя.
Егор и не думал, что просидел без действий с Соболевой на руках, достаточно, чтобы приехал её брат. Влад смерил Егора странным взглядом, достал из сумки танометр, градуник и прямо как есть на столе, стал изучать сестру с совершенно холодным выражением лица, будто пациентку.