Компания, естественно, была общая. Уже с седьмого класса начались тусовки, мальчики, сигареты и прогулы, что тут же отразилось на и без того не блестящей успеваемости подруг. Бабушка Риты сдалась сразу («По той же дорожке пойдешь, что и мать!»), а родители Лены еще пытались бороться – мама запирала на ключ, отец хватался за ремень. К девятому классу стало понятно, что обучение в школе для обеих заканчивается бесповоротно. Лене нашли ближайшее ПТУ, в которое брали без экзаменов. Рита пошла туда же – за компанию.
В этом же году умерла мать Риты. Бабушка слегла от горя. Рита честно ухаживала за бабушкой, которую очень любила. Лена помогала. Учеба в ПТУ особо не напрягала, оставалось время на «погулять». Гуляли.
Забеременели практически одновременно. Ни о каких отцах не было и речи. Ленина мама, поплакав, отвела обеих в консультацию и записала на аборт. Даже врач, узнав подробности, никого не уговаривал. Но Рита вдруг сказала: я буду рожать.
– Я ее умоляла, грозила, даже за волосы таскала, – признается Лена. – А она ни в какую, говорит: он там живой, он у меня будет, а я у него. Подумай: зачем мы с тобой вообще живем? И тогда я подумала: действительно, зачем – и какого черта?!
Рожали с разницей в три недели. Родители Лены встали в позу и не пришли в роддом: хочешь нищету плодить – пожалуйста! Встречали друг дружку. С цветами. У Риты трехкомнатная квартира в хрущевке: в одной комнате живет бабушка, в другой – дети, в третьей – Рита с Леной.
Училище бросили («Зачем?»). Работают обе на табачной фабрике, зарабатывают достаточно. Смены по двенадцать часов, в противофазе. Бабушка от неожиданности встала, ползает, иногда может несколько часов приглядеть за малыми.
– Я Ритку в Петергоф возила, фонтаны поглядеть и море. А она нам всем вслух читает. Я засыпаю, а малые так хорошо слушают…
В этом месте я всегда плачу. От сентиментального умиления…
– Почему они все не могут оставить нас в покое?! – голос у Риты оказался пронзительным и резким. – Мы подруги. Мы хотим вместе воспитывать наших детей. Почему кто-то решает за нас?
Ощущение противостояния выматывает молодых женщин. От Лениной семьи, включая старшего брата, – презрение или возмущение и наезды (живут в одном дворе, сталкиваются постоянно). От работников всех служб, от сослуживцев на фабрике – удивленные или сочувствующие взгляды. При оформлении в ясли чего только не наслушались… Даже старые товарищи (возможные отцы детей?) со двора: ну признайтесь, что вы лесби, что вам мужики вообще не нужны, и все дела! Сейчас же в этом ничего такого нет, наоборот, даже модно считается! Гомикам у нас везде дорога!
– Ленка говорит: ну давай им скажем, и они отстанут. Но почему мы должны врать? Мы не лесбиянки, нам нравятся парни. Ленкина мама говорит: идиотки, должна быть нормальная семья! Но где она? Кто из нас ее видел? Моя мать скопытилась от водки, Ленкин отец пропил последние мозги, брат туда же движется. А нам удобно жить именно так, мы понимаем друг друга, можем подменить во всем, уверены друг в друге, шестнадцать лет дружбы – не проверка? Мы счастливы впервые, и потому наши дети тоже будут расти счастливыми! Конечно, сейчас вы скажете, что…
– Не скажу, – уверила я. – Потому что вы правы. Разумеется, всегда проще плыть по течению. Делать то, что делают все вокруг тебя, говорить то, что они ожидают услышать, идти тем путем, который тебе как будто бы предначертан… Никто не знает, что будет дальше. Но сейчас у вас все хорошо и правильно.
– И вы не скажете, что нам нужно хотя бы закончить среднюю школу, чтобы потом наши дети?.. – недоверчиво спросила Лена. – Ну или хотя бы Ритке закончить, она все-таки получше меня училась, на тройки…
И я вдруг увидела в их глазах то, чего раньше не замечала, – ожидание. И поняла, что ошиблась. У них обеих с самого начала достаточно сил, чтобы противостоять. И они пришли ко мне вовсе не за признанием нынешнего положения вещей, они хотят двигаться вперед!
– Да это я только для разгона, такие, понимаете, психологические штучки, – я пренебрежительно махнула рукой. – Разумеется, Рите следует получить образование, потому что она на самом деле любит учиться, и кто-то же должен будет помогать вашим детям с уроками. А вот тебе, Лена, стоит подумать о карьере, пока в рамках вашей табачной фабрики. Ты ведь прирожденный лидер, стало быть, сможешь руководить людьми…
Они внимательно и жадно слушали мой рассказ о них самих и об их будущей жизни. А у меня почему-то все сильнее щипало в носу…
Зависть
– Нашей дочери девятнадцать лет, и она с нами не пришла, но мы надеемся, что вы нас примете. Это очень важно, потому что ей угрожает смертельная опасность.
Уже немолодые мужчина и женщина, говорящие едва ли не хором и многозначительно переглядывающиеся, показались мне смутно знакомыми. Были у меня раньше? Ребенка, девочку, я вспомнить не сумела.
– Э-э-э… Но вы уверены, что именно я… Смертельная опасность? Это медицинская или социальная проблема?
«Может, удастся отправить их на обследование? – с надеждой подумала я. – Или в милицию?»
– Психологическая! Она уже два раза пыталась покончить с собой.
Девятнадцать лет – самое время для манифестации шизофрении!
– У психиатра были?
– У трех психиатров. Никто ничего не нашел, все прописали разные таблетки. Но она их не принимает, говорит, что дуреет от них. И не хочет больше с психиатрами разговаривать.
– А со мной будет разговаривать? Но почему?
– Нет, с вами она тоже встречаться отказалась. Сказала: а уж к ней тем более не пойду. Как мы ее ни уговаривали.
– Замечательно… – я окончательно перестала что-либо понимать. – А откуда вы вообще на мою голову свалились?
– Мы были у вас много лет назад. Вы нас, наверное, не помните…
Выражение лиц у обоих родителей при этих словах одинаковое – укоризненно-недоумевающее: «Разве можно забыть нашу девочку?!»
– Не помню. Но ваша дочь, судя по всему, меня помнит, и ей здесь в прошлый раз категорически не понравилось…
– Именно так. Мы обратились с жалобой на тики. А вы сказали, чтобы мы прекратили ломать комедию и выпустили дочь во двор (это был конец девяностых) и что таких, как она, девять из десяти. Ей и, признаемся, нам самим было странно это слышать…
– Давайте с самого начала, – вздохнула я.
Удивительно, но я их так и не вспомнила. Действительно ли они у меня были? Или это разновидность манипуляции? Хотя, впрочем, рекомендации, якобы полученные ими когда-то, и вправду похожи на утрированные мои…
Девочку звали Луиза. Мама много лет работает в Эрмитаже научным сотрудником, папа – журналист, кинокритик. Луиза с трех лет писала стихи – поразительно взрослые, визионерские. И сама же их иллюстрировала. В пять лет у нее состоялась первая персональная выставка, имевшая успех. Об удивительной девочке писали все газеты и журналы – от «желтых» до серьезных и специализированных. Луиза неоднократно и неизменно успешно выступала по радио и по телевизору. Внешне она была не очень красива, но, безусловно, оригинальна – большие рот и нос, темные глаза, пышные вьющиеся волосы. Кроме стихов и картин – ранняя детская одаренность: в три года научилась читать, к пяти годам сама прочла всю детскую классику, в шесть увлеклась Толкиеном и Конан-Дойлем.
– Во сколько же лет я ее видела?
– В восемь. Луиза училась уже в пятом классе по индивидуальной программе. У нее начались тики…
– И что же?
– Вы спросили у нее, откуда она берет темы для стихов (она писала о любви, о Вселенной, о смерти). Она ответила: они сами приходят. Еще спросили про увлечения и друзей. Она показала рисунки и фотографии, где она снята с разными известными людьми. Вы сказали нам, что ее творчество – это проекция наших амбиций, и посоветовали немедленно перестать делать из ребенка экспонат передвижного зверинца. И еще что ранняя детская одаренность в девяти случаев из десяти исчезает без следа к возрасту старших подростков, и мы уже сейчас должны думать о том, что случится с нашей дочерью, когда она станет как все. Мы вас не поняли. Не захотели услышать. Разозлились… И дочь тоже. Когда мы вышли, Луиза сказала: наверное, она просто завидует. Мне или, скорее, вам…
– Она сейчас пишет стихи? Рисует?
– Да. Но стихи для девятнадцатилетней девушки самые обыкновенные, разве что излишне мрачные. А на ее картинах всего три цвета – черный, лиловый, коричневый…
– Скажите Луизе, что я знаю, как работают с завистью. И в любом случае желаю ей успеха в ее попытках наконец-то взять свою жизнь в свои руки.
– В любом случае? – женщина содрогнулась.
– В любом! – подтвердила я. – И пусть почитает что-нибудь про Ариадну Эфрон.
– Вы действительно считаете, что мне остается только повеситься?
– А ты разве вешалась? – удивилась я. – Я не успела расспросить твоих родителей, но мне почему-то представились аккуратненькие такие таблетки или уж уютная теплая ванна с кровавой водой…
– Вы издеваетесь, как и тогда, да?
– И не думаю.
– Как вы узнали, что я завидую?
– Ты всегда завидовала. Этот механизм называется проекция. Родители проецировали на тебя. Ты – на меня. Очень просто. Что ты слышала о себе в детстве чаще всего?
– «Луиза не как все».
– Правильно. А чего тебе хотелось?
– Мне не хотелось быть как все! Я их презираю и никогда им не завидовала. У них скучные и мелкие интересы. Я ненавижу толпу, стадо, стаю!
– Ты об этом ничего не знаешь, говоришь со слов родителей или еще кого-то. И потому не можешь судить. Ты вообще когда-нибудь видела близко толпу, была внутри стаи?
Луиза задумалась.
– По телевизору?
– Это не считается. Толпа – страшноватый феномен, спору нет, но того, кто вообще никогда не бывал «своим» в группе, в стае, тянет туда почти неудержимо. Просто биология, ведь мы социальные существа, а наша уникальная и прочее трам-пам-пам личность – не такой уж древний феномен в эволюционном отношении. Элевсинские мистерии. Представления в Колизее. Первомайские демонстрации. Рок-концерты. Митинги солидарности или протеста. Там, внутри, существует особая, древняя и уникальная разновидность комфорта для человека. Но для тебя это невозможно.