– Ты хороший работник, я скажу, чтобы тебя не трогали, но лучше купи пистолет, – отвечает он и расплывается в дежурной улыбке. «Не проблема, не проблема» – его любимые слова. Он повторяет их два раза в минуту.
Индус помогает мне с покупкой оружия. Теперь по вечерам пытаюсь научиться стрелять. Меня больше не трогают. Белый псих с пистолетом в Дели. Это слишком экстремально. Если ко мне кто и подходит, то только чтобы сфотографироваться. У меня есть деньги. А те, у кого есть деньги, почти боги. Везде.
Каждый день звоню Бонни. Она рассказывает о том, как у нее идут дела. Вроде бы все хорошо. Вроде бы мама ведет себя нормально.
– Еще пара месяцев, и мы сможем вернуться, – обещаю я.
– Куда? Я даже не помню Германии. Мое первое воспоминание о том, как я раскрашиваю тебе футболку в поезде, – хмыкает она.
Не важно, что она не помнит. Я помню. Моя цель – вернуться. С Бонни. Желательно, еще и с мамой, но если ей нравится здесь, если она при виде меня… Если я причина ее безумия – может, и не стоит ей возвращаться.
Сумасшедший Дели – мой город. Здесь все по-честному. Никто никого не знает. Я просто псих. Очень трудолюбивый псих. Несколько раз меня обворовывают соседи. Все деньги исчезают из квартиры, а затем у соседа снизу появляется дорогой телефон. Я знаю, что заработаю еще, знаю, что должен вернуться, но не знаю, куда. Короче, я даже рад, когда у меня в первый раз воруют все накопленное. Триста пятьдесят долларов. Этого бы хватило на один билет до Берлина.
Свое восемнадцатилетие я отмечаю тем, что еду за город и стреляю до тех пор, пока у меня не заканчиваются патроны.
Проходит еще несколько месяцев. Приезжаю к маме и Бонни. Это конец марта. Здесь повсюду отмечают Happy Holly. Ну, знаете, праздник, в который все красками и водой кидаются? Розовые, оранжевые и голубые порошки продаются повсюду. Десять рупий за пакетик. Покупаю целую коробку и пятилитровую бутылку воды. Приезжаю к нашему дому-вагончику и жду, когда выйдет американец. Наконец, вижу его остекленевшую физиономию, возвращающуюся из ашрама. Естественно, он в свободных брюках и оранжевой рубашке. Иду ему навстречу. Ставлю бутылку с водой на землю и откупориваю первый пакетик с краской. Я втираю ему в физиономию розовый порошок. Затем голубой. Оранжевый. Он не имеет права сопротивляться. Это будет не по правилам. А за нами сейчас наблюдает половина города. Мужчины, собравшиеся чуть поодаль, одобрительно цокают и кричат. Я выливаю на него все пять литров воды и продолжаю размазывать краску, пока весь он не становится похож на огромный кусок… Ну, вы понимаете.
Только после этого иду домой. Там я не нахожу матери. Только Бонни. Она роняет чашку, когда я вхожу. Оборачивается и начинает улыбаться.
– Где мама? – спрашиваю я спустя минут пять.
– Она… Не знаю, в последний раз ее возле рынка видели, – с сомнением говорит она. Я отстраняюсь.
– То есть как? Давно?
– Уже пару месяцев.
– Ты живешь с американцем, а мама на рынке? – спрашиваю я.
– Не силой же ее домой тащить? – слишком по-взрослому говорит она.
– Собирай вещи, мы едем в Германию. У меня есть деньги.
Она не хочет уезжать в никуда. Мы ссоримся. Орем друг на друга. К нам присоединяется американец. Он не хочет отпускать Бонни. Это мне на руку. Из духа противоречия Бонни все-таки собирает вещи и идет со мной. Вместо вещей – целый чемодан кистей и красок. Кому она противоречит? Да какая разница. В тринадцать лет все противоречат только себе. Я помню. Именно поэтому я сейчас в чертовой Индии.
Мы находим маму возле рынка. При виде меня она начинает плакать и убегать. Приходится догнать ее и очень долго говорить ей, что я ее сын. Она верит, но так и не узнает меня. Потом начинаю долго объяснять, что мы летим в Германию. С ней тяжело разговаривать. Вроде как и мама, а вроде как и пятилетний ребенок. Очень упрямый к тому же. Отсюда до Дели восемь часов на автобусе. Я мог приехать на машине, но почему-то поехал на автобусе. Наверное, потому что хотел напиться перед встречей с Бонни, но так и не осуществил задуманного.
– Нет, только не на автобусе, – машет руками мама.
– Почему? – терпеливо спрашиваю я.
– Ты не понимаешь?! Нас найдут! Он нас найдет! – восклицает она.
– Кто найдет, мама?
– Он! – отвечает она и начинает плакать.
– Хорошо, мы поедем на поезде, – говорю я, пытаясь ее успокоить.
– На поезде? – настороженно переспрашивает она.
– Да. На поезде, – подтверждаю я.
Поезд отправляется через пару часов. Мы бредем на станцию. За это время нас человек пять успевает забрызгать водой и обсыпать краской. Одежда теперь розово-синяя. Волосы такие же. Это веселый праздник. День, в который ты можешь долго втирать в рожу человека, которого ненавидишь, порошок ядовитого цвета. Во всех остальных случаях – это не весело.
Нам с Бонни плевать на то, как мы выглядим, а мама без конца рассматривает себя в зеркальце. Даже ночуя возле рынка, она не расставалась со своей косметичкой. Даже во всех этих ашрамах, в которых люди не моются, считая это презренной привычкой обывателей, она всегда делала себе макияж.
Я не ездил в поездах с того дня, как Бонни раскрашивала мне руку, а женщина в малиновом сари улыбалась и о чем-то без конца говорила. Пять лет прошло. Даже больше. Бонни тоже не рада поездке на поезде. Она пытается занять место на нижней полке, но тут в проходе появляется семейство с многочисленным потомством, и она нехотя уступает им место. Глаза у нее слезятся. В остальном выглядит вроде нормально. Мама находит нам место на боковой полке. Здесь она ведет себя как взрослая благоразумная женщина. Правда, все время говорит про то, что нас могут найти и нужно вести себя как можно тише.
– Тут так душно, – жалуется Бонни.
– Часов через десять приедем. Недолго осталось, – пожимаю я плечами. Не верю, что уже через сутки могу приехать в Берлин. Понятия не имею, что буду там делать.
– Да уж. Недолго осталось, – морщится она и чихает.
Все люди в этом вагоне перепачканы краской точно так же, как и мы. У кого-то всего пара розовых пятен на рубашке или сари, кто-то напоминает картины Питера. Душно. Сотня человек в одном вагоне. Или больше? Не знаю. На каждой полке по три-четыре человека, плюс люди на полу. Воздух превращается в мерцание цветной пыли. Бонни кашляет. Глаза ее слезятся. Я стараюсь не замечать этого. Потом ей явно становится хуже.
– У тебя нет с собой ничего от аллергии? – спрашиваю я.
– Не-а, – чихает она. – У меня уже давно приступов не было.
– Пойду спрошу у кого-нибудь, – поднимаюсь я. Ни у кого в вагоне ничего подходящего нет. Только одна женщина мне пучок мяты сунула. Я благодарю ее и иду дальше. Встречаю проводника, проверяющего билеты. Он почему-то начинает нервничать, заслышав об аллергии. С его помощью у меня все-таки появляется упаковка таблеток. Он идет к Бонни вместе со мной. Когда вижу ее, она вся в испарине. Перебирает кисти в чемоданчике. Проводник неодобрительно цокает языком, дает бутылку минералки и просит, чтобы Бонни при нем выпила таблетки. Никогда раньше не встречал такого участия со стороны незнакомого человека.
На какое-то время ей становится лучше. Она выливает немного воды на палитру, макает туда кисточку и говорит:
– Можно, я вспомню детство?
Я протягиваю ей руку. Она станет лучшим в мире художником. Не таким, как Питер. Бонни медленно выводит кисточкой узоры по моей руке. Очень неприятное ощущение, но пока она рисует, все хорошо.
Ее кисточка падает.
Краска разливается…
Я выношу ее на руках из поезда и иду в медпункт на вокзале. На любом вокзале есть такой. Это мой вокзал в Дели. Тот, на котором я работал все это время. На меня смотрят сотни глаз. Кто-то кивает мне. Мама идет где-то сзади. Сейчас нужно помочь Бонни. Я вношу ее в медпункт. На ее русых волосах все еще разноцветная пыль. Когда я кладу ее на стол, пыль поднимается и вновь оседает. Она уже не дышит.
Я не психопат. У меня была сестра. Ее звали Бонни.
Человеку ведь очень важно куда-нибудь ехать и ради кого-нибудь жить, понимаете? Это необходимо. Ну, чтобы был смысл. Найти Верену в Берлине – самая простая из возможных задач. Намного сложнее оставаться незамеченным в городе, который буквально помешался на мне. Каждый чертов сайт считает своим долгом написать новую сказку обо мне. Это я придумываю сказки, я, а не про меня.
Любое убийство связывают с моим именем. А уж если какой-то идиот накарябал где-нибудь красную курицу, то здесь уже никаких сомнений.
Я только один раз решаюсь подойти поближе к месту, где она сейчас живет. Так и стою перед входом, как придурок, а потом ухожу. Понимаю, что нужно убираться из этого города, но не могу. Наверное, ей будет лучше без меня, в нормальном мире с нормальным женихом, отцом и будущим, но я не могу отсюда уехать. Пока.
Иду в какой-то клуб и пытаюсь напиться до отключки. Не получается. Захожу в Интернет с телефона и читаю о той, из-за кого я попытался ограбить банк. Все было не так, как пишут. Это было через несколько месяцев после того, как я с матерью вернулся в этот проклятый город. Примерно два года назад.
Кто-то водит по моему лицу ручкой. Я морщусь. Сквот в Берлине, в котором я ночую уже месяц, мне осточертел. Дело в том, что я не могу слышать некоторые слова. «Индия», «буддизм», «дзен», «ом», «медитация»… список можно продолжать. Это ключевые слова, которые выводят меня из равновесия. Их здесь произносят слишком часто. Кто-то начинает штриховать ручкой у меня на щеке. Я все-таки открываю глаза. Пара глаз возле моего носа тут же исчезает. Приходится окончательно проснуться. Вижу перед собой девушку лет пятнадцати на вид. Она очень похожа…
– Ты кто? – спрашиваю я.
– Можешь звать меня Бонни, – подчеркнуто сексуально говорит она.
Видимо, когда напился, говорил о ней. Она сбежала из интерната. Ей тринадцать, и она сбежала из престижного детского дома. Представляете, что бы с ней могло случиться в этом сквоте или в любом другом месте, где бы она оказалась? Ее нужно защищать. А мне нужен хоть кто-то, о ком я могу заботиться, ради которого я буду жить.