– …И можешь не возвращаться! – орет голос мистера Джейкобсона. Камера пока не включена, можно только слышать голос. Что-то стукает, затем слышен хлопок двери. Мат – и тишина. Наконец, камера включается. На экране мистер Джейкобсон с аккуратно подстриженной бородкой. В бандане с черепами.
– Здравствуйте, – говорю я.
– Привет, – говорит он и пытается по-другому установить экран. Он смотрит на свое изображение, и ему явно не нравится ракурс. – Мне сразу раздеваться или предпочитаешь прелюдию? – спрашивает он.
– Простите? – я поперхнулась чаем.
– Ты оплатила восемь часов психотерапии, я подумал, что это непристойное предложение, – пожимает он плечами.
– Вам сорок семь лет, – возмущаюсь я, хотя все равно начинаю улыбаться.
– А ты знаменитая аутичная Верена, мало ли что тебе в голову взбредет! Кто вас, извращенок, знает…
– Нас правда смотрят в Нью-Йорке? – поражаюсь я.
– И в Мельбурне с Бангкоком. Не поверю, что ты не читаешь форумы.
– Читаю, но как-то все равно не верится.
– Ты добилась своего, пора признать, – говорит он. – Не понимаю, правда, зачем грабить продуктовый магазин на следующий день после ограбления банка.
– Попросили, – нехотя говорю я.
– Так и знал, что все это подстава, – говорит Джейкобсон. – Хоть пара реальных роликов была?
– Да. Первое ограбление банка. Там, где меня в заложницы взяли. И про Ифти. И еще там, где подстрелили. Довольно много роликов вообще-то было.
– Да ладно, и тот тоже? – по-детски реагирует он.
– Да. Почти. Я хотела найти Микки и подстроила все. Чтобы мы могли сбежать.
– Черт, ты восхитительна!
– Спасибо.
– Так в чем проблема?
– На меня сегодня напала толпа разъяренных дамочек и назвала меня… девушкой Антихриста, по-моему.
– Это лучи славы, Верена. Я выключу ноутбук, если скажешь, что ты этого не хотела.
– Нет. Не хотела. Я… хотела доказать, что еще жива. Хотела отомстить и исчезнуть.
– И?
– Пора исчезать, а я еще не отомстила.
– А Микки? – тихо спрашивает он. – Ты его правда любишь?
– Да. Наверное. Не знаю. Но без него страшно.
– Ну да. А с психопатом, застрелившим… сколько там? по меньшей мере, троих человек, ты чувствуешь себя в безопасности… Понимаю.
Он долго расспрашивает о том, как мы все снимаем. О Викторе и Ленце. Особенно долго расспрашивает о Марко и том, как ему удалось столько о нас узнать. Говорит, что Марко снимает лучше. Почти как репортажи Флемми…
– Джереми Флемми?
– Да. Он процветает, если ты хотела об этом узнать.
– Я не хотела знать о том, что он процветает. Я бы хотела узнать о том, как процветают незабудки на его могиле.
– Фу, как грубо. Но ведь кое-кто заделался режиссером, как и Флемми, так?
– На что вы намекаете?
– Ни в коем случае! За такие деньги, которые ты мне платишь, я обязан говорить прямо.
– Вам это не выгодно. Вы ж почасовую оплату берете.
– Ты забываешь, что я работаю по предоплате. И сколько бы ни продлился наш разговор, твои 400 баксов я не верну.
– И не надо. У меня много денег.
– Это повод повысить мою ставку.
– Мистер Джейкобсон, как долго вы намерены обсуждать свою ставку?
– О ней я могу говорить бесконечно долго.
Полагаю, что с точки зрения психологии этот разговор – бессмысленная трата четырех сотен баксов. Мистер Джейкобсон – самый плохой и самый дешевый психолог Нью-Йорка, в конце концов. Но на самом деле он правда поднимает настроение. Тут я слышу, как просыпается Микки. Вскакивает и подходит ко мне в темноте ночи.
– Черт, у тебя там привидение! – орет мистер Джейкобсон. Я оборачиваюсь.
– Микки, приятно познакомиться. Ты кто? – Микки хмурится спросонья, садится ко мне на подоконник и закуривает.
– Тот самый Микки Нокс? – спрашивает мистер Джейкобсон.
– Тот самый. Сейчас еще Виктор с Ленцем подтянутся, пойдем грабить кого-нибудь, – хмыкает он.
– Моя дочь жизнь бы отдала за ваши автографы. – И это не звучит как шутка.
Одно окно на двоих. Возможно, это прозвучит банально, но все это успокаивает и вселяет надежду. Мы не закончим, как Бонни и Клайд, нашу машину не расстреляют из сотни револьверов. И не как Сид и Нэнси. Микки не убьет меня в наркотическом угаре. Наверное. Я с подозрением кошусь на него. И не как Курт и Кортни. Никто из нас не собирается кончать жизнь самоубийством. Или все-таки застрелимся. Может, даже вдвоем. В конце концов, все когда-нибудь заканчивается. Мне правда сложно себе представить то, как я готовлю на кухне ужин, а Микки подстригает газон. С другой стороны, у нас есть деньги на дом. И подоконник. Один на двоих. За окном целый мир, полный надежд и возможностей. И сейчас почему-то кажется, что мы обязательно победим. Возможно, мистер Джейкобсон – и не самый паршивый психолог в Нью-Йорке. Он просто себя не ценит. 50 баксов в час… Он достоин большего.
На экране Джейкобсон рассказывает о своей бывшей жене. С момента нашего последнего разговора он придумал больше тысячи намного более изощренных способов убийства. Он их даже записал и сейчас собирается зачитывать сотню способов убийства с применением паяльника, затем по программе – бытовые приборы и подстроенные автокатастрофы.
– Погоди, ты говорил, что у вас дом на углу, – говорит Микки.
– Ну да… – осекается мистер Джейкобсон.
– А улица заканчивается тупиком – где ты собрался разгоняться?
– Точно, я как-то не подумал об этом…
– Возле супермаркета вернее, и скрыться проще будет, – со знанием дела говорит Микки и облокачивается на стекло, прижимая меня к себе.
– Я вот тоже был таким в вашем возрасте, а потом вся любовь заканчивается напильниками и паяльниками, – говорит вдруг мистер Джейкобсон.
Утро начинается с того, что на кухне появляется Виктор. Почему-то это утро напоминает мне серию из какого-нибудь комедийного сериала. Вроде «Двух с половиной человек» с Чарли Шином и Эштоном Кутчером.
– Вы собрались в Штаты? – тут же бросается с места в карьер Виктор.
– Пока не знаю, но я бы хотела вернуться, – честно говорю я.
– Вернуться – это про Польшу или Германию, а в Штатах что ты забыла? – спрашивает Виктор, и я долго смотрю на него. Хотелось бы сказать немигающим взглядом, но я целых три раза моргаю, а он ни одного. Выиграл по-любому.
– Там можно было бы снимать не только реалити, но и… не знаю, рекламу маршмеллоу, – говорю я.
– Помнишь, как мы от вампиров убежали? – спрашивает Виктор.
– Помню.
– Ты тоже проиграешь.
– Я не собираюсь играть в старые игры. Мы можем сделать карьеру, – говорю я.
– Тогда нужен агент какой-нибудь. Опытный человек, который всех знает. Такой весь из себя важный и с козлиной бородкой, – хмыкает Виктор. Он понимает, что я хочу вернуться в Штаты не для рекламы зефирок.
– Я знаю одного, – говорю вдруг я.
– Опытного и всезнающего? – недоверчиво спрашивает Виктор.
– Нет. Но с бородкой, – радостно говорю я.
– Бородка – это главное, – бормочет Виктор.
– Ты можешь не ехать, – говорит Микки Виктору. – Вообще, это еще не точно, и мы с тобой не подписывали контракт кровью, не давали клятву верности, ты можешь уйти в любой момент.
– Не могу, – бросает Виктор и ставит чайник. – И Ленц не может.
– Почему?
– Почему Верена вернулась к тебе, рок-звезда? Почему ты в истерику впадаешь, если час ее не видишь? В обычной жизни мы просто неудачники. А сейчас, здесь, со всеми этими роликами, рисунками и сказками…
– А сейчас ты – супергерой, – заканчиваю я его мысль.
– Сейчас у меня есть сто штук, чтобы проиграть их в казино, и мне даже жалко их не будет. Сейчас меня могут остановить на улице и попросить автограф. Нет, ты знаешь, я как-то по-другому неудачников себе представлял.
– Тогда едем в Штаты. Лично я всегда мечтал там побывать, – говорит Ленц. Он стоит в дверях и наблюдает за нами. – Только… я бы хотел попрощаться с мамой.
– Ну конечно. Ты единственный, от кого еще не отказались родители, – фыркает Виктор.
Я невольно вспоминаю лицо отца, когда он говорит: «У меня больше нет дочери».
– Я тоже хочу увидеть маму, – говорит Микки.
Вспоминаю вопль ужаса, которым заканчивается репортаж о его жизни.
Верена
У нас билеты на завтра. Когда Микки и Ленц вспомнили о родителях, я их не поняла. Мы вот уже чертову тучу времени слоняемся из страны в страну, и никого никогда не беспокоила разлука с родителями. Микки потерял сестру. С ней он уже не сможет увидеться никогда. А мать его, кхм, похоже, недолюбливает. Ленц с его коллекцией бабочек – другое дело. У него милая, любящая мать. Уставшая от жизни женщина. Какая-то немного застиранная. С выцветшим лицом и закутанная в блеклую одежду, но искренне любящая своего сына. Даже слишком любящая. По крайней мере, мне так показалось. Сегодня, за день до отъезда, я вдруг понимаю, что никто из них не планирует возвращаться. Отсюда и желание увидеть родителей. Я даже замечаю, как Микки переводит на счет больницы своей матери деньги на пожизненное ее содержание.
Я не хочу видеть отца. Виктор прав. В глазах отца я неудачница, не оправдавшая его надежд, опозорившая семью и так далее. Он, кстати, прав, но я не хочу об этом вспоминать. Это ужасно, понимаете? Видеть то, как не оправдала чужих надежд. Это почти так же, как когда хоронишь свои мечты.
– Ты пойдешь со мной? – спрашивает Микки, имея в виду больницу, в которой живет его мать.
– Нет. Зачем я тебе там? – говорю я.
– Ты пойдешь со мной. – Это уже не вопрос.
Шестнадцать часов до вылета. Мы в Берлине. В городе, который упорно пытался взять меня в заложницы. Это красивый город. Никаких претензий и обид. Он просто чужой. Больница его матери на окраине города. В этой части я не бывала ни разу. Уже перед входом я останавливаю его.
– Она правда так на тебя реагирует? – спрашиваю я. Имею в виду тот крик ужаса.