Беседа за столом становилась все громче, то и дело взрывался такой хохот, что казалось, люстра качается. Кто-то уже затягивал песню про поход и новые края, где нет любимой, где не так цветут сады и по-иному звенят ручьи. А смешливый Павло Борода, с которым явился к Ольге Петровне Михайло, умышленно громко рассказывал о сердечной аварии своего друга.
Михайло снисходительно усмехался и таинственно подмигивал Ольге Петровне.
Ольга Петровна незаметно шепнула ему:
— Сейчас я позвоню ей. Бедняжка, наверно, еще сидит у себя в кабинете и составляет очередной отчет или доклад. Задергали бедную девочку, и некому прикрикнуть на нее, чтобы не забывала себя.
Через минуту она вернулась.
— С твоей стороны было бы благородно, если бы ты сам пошел и привел ее сюда. Ведь поздно, вечер. Темно.
— Ну конечно! — Михайло тотчас снял с себя коротенький фартучек, в который хозяйка нарядила его. Он был рад пройтись по свежему воздуху, подышать морозцем.
Синими огнями вспыхивали штанги трамваев и троллейбусов. Будто кто-то невидимый вычерчивал тревожные молнии в черно-синем небе.
Он спокойно шел по заснеженной улице, любовался белым убором ветвей и длинными тенями на тротуаре.
Вот и институт. Вахтерша удивлена: рабочий день давно закончился и сейчас никого уже нет. Ах, к товарищу Ольшанской? Она здесь. Еще сидит.
Третий этаж. Широкий и бесконечно длинный коридор с арками и колоннами. Теперь таких зданий не строят. Что-то в нем торжественное, приподнятое, не будничное. Приемная. Напротив — кабинет заместителя. Ковровые дорожки ведут прямо к распахнутой настежь двери. Свет настольной лампы в комнате мягко падает на стеллажи с книгами. На подоконниках и поверх шкафов — буйная листва зелени. Как в оранжерее!
В приемной Михайло перевел дыхание. Надо набрать в грудь воздуха, чтобы весело и энергично — одним духом! — выпалить, мол, посланец прибыл, карета подана… Но как она отнесется к его неожиданному появлению? Михайло вдруг почувствовал робость.
В кабинете Мирославы шел странный разговор. Громко стукнул о стол какой-то тяжелый предмет, выпавший из рук смуглого мужчины. Тот испуганно посмотрел на разбитое пресс-папье, начал пристально его рассматривать.
— Не беспокойся, — сказала Мирослава. — Отдам мастеру, он починит.
— Зачем? Я и сам сделаю.
— Ты стал хозяйственным, Максим. Женитьба пошла тебе на пользу.
— Не смейся. Ничего у нас с Верой не получилось.
— Как?! — тревожно отозвалась собеседница.
— Я знаю, что виноват перед тобой. Что поступил подло. Прости меня, Слава.
— Ты хочешь от меня прощенья? А как же твоя мать?
— Не надо так, Слава… Если б ты знала, как я страдал весь этот год…
— Полтора… — поправила она. — Сегодня даже можно справлять юбилей нашей свадьбы…
Михайло громко откашлялся от волнения, шагнул через порог. Мирослава стояла к нему спиной. Она быстро обернулась на стук дверей и как-то удивленно улыбнулась.
— Добрый вечер, товарищ Ольшанская. Меня послала Ольга Петровна. Поручено выкрасть вас и доставить к ней домой. Там все вас давно ждут.
Михайло одним духом проговорил приготовленные заранее слова и сел, не ожидая приглашения. Расстегнул полушубок — почувствовал, как запарился. На колени бросил мохнатую шапку-ушанку. Вид у него был решительный и бескомпромиссный. Он неторопливо вынул из кармана кисет, резную трубку — дань моде — и насыпал табаку. Эти двое не догадывались, что он изо всех сил принуждал себя делать это спокойно и не поднимать глаз ни на Мирославу, ни на ее собеседника.
— Ты пойдешь? — спросил Максим и стукнул о стол чем-то твердым. Это было разбитое пресс-папье.
Михайло затянулся дымом, прищурился, внешне спокойно ожидая, пока те двое что-нибудь решат.
— Я иду… обещала, — наконец сказала Мирослава и вздохнула.
Михайло кинулся к вешалке, на которой висело пальто Мирославы, ловко и галантно подставил его. Мирославе ничего не оставалось, как только засунуть руки в рукава.
— Видишь, выкрали все-таки! — засмеялась Мирослава, натягивая белые шерстяные варежки, в тон пушистому белому воротнику.
Михайло подчеркнуто вежливо открыл дверь, приглашая ее к выходу. Мирослава переступила порог, Михайло за нею следом.
Он заставил себя обернуться. И отметил на лице Максима утонченные линии носа и скул, тяжеловатый, чуть заостренный книзу подбородок. В глазах его было замешательство.
Через несколько секунд они стояли на тротуаре.
— Такси!.. — крикнул Михайло, завидев зеленый огонек машины, которая медленно ползла по мостовой. Выскочил навстречу машине, поднял руку.
— Куда? — обернулся водитель.
— Проспект Авиации, — сказала Мирослава.
— Нет, нет! — горячо возразил Михайло. — В Серебряные Пруды… — Наклонившись к ней, улыбнулся: — Позвольте сперва показать вам зиму.
Машина легко качнулась.
— Странный вы человек! — Мирослава разглядывала его внимательно, с любопытством.
— Какой есть. Терпите.
— Попробую! — она тихо засмеялась.
— Вот и хорошо. Будем считать, что нашли общий язык.
Она смотрела в окно.
— Что, нравится?
— Очень красиво… Снег, огни.
— Как все хорошо…
— Что именно?
— Что я нашел вас наконец!
— Вы искали меня? — Мирослава засмеялась. — Вы в самом деле странный человек!
— Действительно, живет на свете странный человек… Это уж я вам сказку рассказываю… Живет на свете странная девушка — светлая и чистая. Потому что она пила кристальную чистоту из лесного родника, а в нем всегда купалось солнце. И вот однажды, в летний полдень, родник щедро налил ей искристой воды в волшебную чашу.
— Откуда же она взялась? — спросила вполголоса Мирослава.
— Какое это имеет значение? В сказке все ость, все возможно. Так вот, родник налил полную чашу и сказал:
«Это — напиток любви. Вам на двоих. Пейте».
Девушка выпила все, что было в чаше. Только несколько капель осталось на дне. Родник удивился:
«Зачем тебе столько любви? Надо было поделить на двоих».
«Я не могу иначе, — ответила девушка. — Мне она нужна только сполна».
«Ты получишь это, — сказал родник. — Но знай, будешь от того несчастлива. Потому что счастливой любовь бывает только тогда, когда она разделена поровну».
Девушка опечалилась.
«Неужели нет на свете того, кто сам умеет любить сполна?»
«Есть, но найти его трудно. Длинные дороги ведут к нему».
«Спасибо, — повеселела девушка. — Тогда я пройду эти дороги…»
«Счастливого пути!» — сказал родник.
И ходит та девушка теперь среди людей…
— А вот и наши Серебряные Пруды, — торжественно проговорил Михайло. — Выходите и дышите свежим воздухом под колючими синими звездами.
Наутро Михайло не мог понять, было все это во сне или наяву. Пока не увидел на столе возле зеркала мокрые вязаные варежки, которые когда-то были белыми. Он нашел свою лесную девушку с большими тревожными глазами. Но когда они наконец добрались к Ольге Петровне, а развеселившееся общество встретило их овацией, в ее глазах он увидел грусть…
Теперь у него есть служебный и домашний телефон Мирославы, и он всегда может услышать ее голос. Михайло долго ходил по комнате, приводил в порядок разбросанные книги, брился. Потом медленно, предвкушая предстоящий разговор, набрал номер домашнего телефона — ведь сегодня выходной. Второй час дня. Смело можно звонить, к тому же повод есть — отдать варежки.
В трубке отозвался спокойный женский голос: Мирослава еще утром уехала, будет через несколько дней… Нет, не в командировку. Если очень нужно знать — с женихом… Что передать? Ничего.
Михайло окаменел.
Опомнился среди белого простора снегов. Удивленно озирался — да ведь это вчерашние Серебряные Пруды!
Вдали сизой полосой маячил лес, окутанный морозным пологом. На берегах прудов под снежными шатрами дремали вербы и кусты. Только на одном из них, самом отдаленном, видна была застывшая, скорчившаяся фигура рыбака. Михайло глубже засунул руки в карманы полушубка и направился к нему.
Рыбак, казалось, заледенел на морозе. Даже не пошевелил белыми от инея ресницами, когда он появился перед ним. Михайло молча постоял, огляделся. Пошел дальше.
— Эй, куда ты? Провалишься под лед. Иди сюда!
Михайло послушался.
— Ищешь кого-то?
— Ищу, дед. Скорее хороню. Свои надежды.
— Сердечная рана. — Рыбак молниеносно поставил диагноз. — Так вот послушай, что я тебе скажу. — Глотнул из термоса, должно быть чего-то более крепкого, чем чай. — Нечего из-за нее убиваться. Поверь моему опыту. Время — лучший доктор. Пройдет месяц, другой — остынет человек и успокоится. Всегда так…
Наверно, еще во сне появилась эта неясная тревога. Мирослава вскочила с постели, сперва не могла понять, где она. В окне тускло мерцали небесные светила. На горизонте тлела золотистая полоска утренней зари. Она ширилась, расплывалась, разгоралась огнисто. И вот зажгла пурпуром длинную тучу, протянувшуюся над всем небосводом. Золотистые лучи пронизали ее насквозь.
В стекло кто-то стукнул. Раз, второй…
С каким-то испугом прислушивается Мирослава к этим неведомым звукам — тук! тук!..
Тихонько подошла к окну. И увидела… Из нависших хрустальных сосулек падали капли. С подоконника прошуршала вниз тонкая, потемневшая льдинка.
Да ведь это весна! Мирослава улыбнулась: это ее встревожила весна. Вон внизу уже блестят маленькие ручейки. И в душе Мирославы вдруг заиграла неудержимая радость. Как будто в ее теле начали пульсировать токи пробудившейся весны.
Мирослава увидела ее начало! Весна начинается из капли! Стучит она не только о камни улиц, но и в сердца людей. Приносит неудержимую силу пробуждения.
В приподнятом настроении Мирослава шла в институт. Рабочий стол. Груда бумаг папки — поток дел, накануне раздражавший своею неисчерпаемостью, теперь не казался неодолимым. Но с чего начать?
В коридоре решительные шаги. Дверь ее кабинета широко, с грохотом распахнулась. Даже не глядя на входящего, она догадалась: кто-то к ней с возмущением.