— О чем ты думаешь, Андрей? — Маме, очевидно, тоже невесело со своими мыслями. — Отдохнуть тебе нужно. Ведь вторую ночь не спишь. Кажется, нынче снег выпал. Хорошо сейчас в парке.
— Вы хотите, чтобы я пошел…
— Только оденься потеплее.
— Все сделаю, как вы советуете. Даже снегу принесу в горсти. Знаете, как он пахнет?
Марья Ивановна приподнялась. Как пахнет снег? Чистотой. И молодостью…
Андрей, уже в полушубке и меховой шапке, наклонился и поцеловал мать.
— Вы всегда у меня были деликатной, мамочка.
Он подумал, что в самом деле пойдет сейчас к генералу. Уж если этого не миновать, так лучше сразу…
Впервые генерала Дробышева Андрей увидел на вечере в университете, в День Победы, но, как выяснилось тогда же, их пути однажды уже сходились. Генерал рассказывал о боевых операциях, в которых участвовал, и вдруг заговорил о форсировании Днепра. Вспомнил, какое зарево стояло над рекой. Вспомнил объятое пламенем правобережное село Полудни, лежавшее в полосе наступления его дивизии.
Сидя в первом ряду, Андрей с нарастающим волнением ловил каждое слово генерала, каждую деталь. Все сходилось: дивизия Дробышева освобождала его родные Полудни, и он еле удержался, чтобы не произнести это вслух.
Андрей помнил и зарево над Днепром, и рев снарядов над головой, и глухое содрогание земли, и охваченное пламенем село. Хаты, казалось насквозь промокшие от осенних дождей и серых туманов, вспыхивали, будто сосновые щепки. Мать торопливо одевала детей и что-то кричала бабе Ульяне. Та сползла с печи и, вместо того чтобы помогать ей, крестилась на иконы, тускло выступавшие из угла в проблесках зарева. Наконец опомнилась, растолкала свою племянницу Любу, — согнувшись над зыбкой, подвешенной к потолку, она спала мертвым сном, несмотря на грохот с неба. Люба недавно родила, и ребенок почему-то несколько дней подряд не замолкал, никому не давал спать, плакал без умолку. Люба вскочила, бросила взгляд на окна, на суетившихся по хате и тоже поспешно начала закутывать свое дитя в какие-то тряпки. Бабка Ульяна не та с ужасом, не то с радостью шептала: «Ну и палит же!.. Сгинь в этом огне всякая нечисть!..» Намотав огромный клетчатый платок на голову и всунув ноги в солдатские кирзовые чеботы, она перекрестила хату.
Стрелы знаменитых «катюш» рассекали черное небо. Огненные дуги вспыхивали на левом берегу Днепра и кончались где-то невдалеке отсюда. Андрей с братом Михаилом следили за ними, не помня себя от радости, что все скоро кончится. Баба Ульяна силком затолкала их в погреб и оставила дверцу открытой. Сказала: пусть воздух идет сюда, в яму, а когда начнет гореть хата, они закроются. Раскаленно-фиолетовый квадрат неба то багровел, то темнел. Когда вблизи разрывался снаряд и от страха замирало сердце, мать, стряхивая с плеч землю, шептала: «Ничего, ничего… Наши не будут стрелять в нас…»
Вдруг на багрово-фиолетовом фоне появилась темная фигура.
— Хенде хох! — острый луч карманного фонарика больно резанул по глазам.
Страх, наполнивший людей, бросился в кончики пальцев. Мать, задыхаясь, сказала:
— Тут дети и женщины. Киндер… фрау… — Мать была фельдшерица и знала несколько немецких слов.
— Хенде хох! — еще резче закричал немец, и все подняли руки. — Руссише зольдатен!.. Партизанен!..
— Нет-нет, нету! Нет никого, кроме киндер и фрау.
Солдат обвел фонариком заплесневелые стены крестьянского погреба и какую-то долю минуты размышлял.
И в этот спасительный миг раздумья или сомнения над его головой провыл снаряд и мощно тряхнул воздух. Все припали к земле, словно только она могла защитить их от смерти. Когда испуганные люди подняли глаза, фигуры солдата над погребом уже не было. Оцепенев, они ожидали, что сейчас услышат беспощадную, мстительную очередь из автомата. Но над входом в погреб никто не появился…
Прошли годы, и вот судьба подарила Андрею возможность взглянуть на те же события с другой стороны — глазами того, кто спас их, и счастье увидеть самого спасителя.
Вообще вечер был необыкновенным. Он запомнился еще и тем, что после ветеранов войны выступали молодые поэты, и среди них — дочь генерала, студентка филфака Маргарита Дробышева. Отец рассказывал о войне, а дочь читала свои стихи о мире, о тишине и любви. И, как показалось Андрею, имела не меньший успех, чем ее героический отец. Мог ли тогда подумать Андрей Батура, что она станет его женой, а прославленный генерал Дробышев — его тестем!..
Батура нажал кнопку дверного звонка, и вместе с его дребезжанием в душу ворвалось смятение. Сердце замерло, и сам он как бы сжался в комок, застыл. Как переступить порог, который недавно был родным? По-прежнему называть Дробышева отцом или официально — Георгием Николаевичем?.. Что говорить, как держаться? Что-то подсказывало ему — поскорее уйти отсюда и забыть эту дорожку…
Дверь распахнулась, и от неожиданности он замер. Перед ним стояла Маргарита. Идя сюда и даже стоя у самой двери, он почему-то не вспоминал о ней. Шел к Дробышеву — и все.
— А, ты!.. Входи. Отец дома, будет рад. Папа! — обернулась она. — К тебе гость.
Она порхнула в своем золотистом халатике за портьеру, блеснув сережками. И он остался один в той большой гостиной, где они с Маргаритой провели столько вечеров. Здесь было множество дорогих мелочей. Маргарита любила покупать их в ювелирных магазинах — фарфор, серебро, хрусталь. И когда-то казалось, что они как бы придают здесь света. Ему было приятно вспомнить все это и в то же время больно сознавать свою теперешнюю отчужденность от того, что ушло. Поначалу он надеялся, что Дробышев переломит дочернее упорство, заставит ее извиниться перед Андреем. Он ждал этого, зная, что сам не захочет от нее подобной жертвы. Хотя, если быть до конца честным, ему страшно хотелось посидеть с ней, как прежде, послушать ее мелодичный голос. И спросить, как когда-то: хорошо ли тебе сейчас, Маргарита?..
— Андрей Константинович, наконец-то! Ну, друг мой, я в вашей драме не участвовал, зачем же на меня сердиться?
Георгий Николаевич стоял посреди гостиной, большой, красивый, седоголовый — словно степной дуб, осыпанный инеем. Батура крепко пожал ему руку.
— Да нет, не сержусь я, работы много. А потом… честно говоря, и неловко.
— Работа — это прекрасно. — Дробышев легонько подталкивал Андрея к своей комнате. — И пожалуй, хорошо, что не приходите, не ищете сочувствия. Я ведь знаю, что этот шаг сделали не вы… М-да. — Голос Дробышева осекся.
Усевшись в креслах, они закурили.
— А я, Андрей, тоже взялся за писанину — вспоминаю свой путь на войне, разыскиваю документы. Как говорится, засел за мемуары! Вот не думал, что когда-нибудь займусь таким невоинским делом. Да что там говорить, кому-то пригодится. У меня такой архив, что из него можно извлечь много интересного. Но полагаться на детей мне не приходится. Не повезло мне, Андрей, в детях. Маргарита — как бы это сказать? — слишком женщина. У сына Игоря совсем другие интересы.
Андрей знал, что жена Дробышева умерла в эвакуации от туберкулеза. Ее сестра — учительница математики, помогавшая воспитывать детей, считала, что главное в этом деле — ничего не навязывать малышам.
— И я был рад, Андрей, когда ты появился в нашей семье. Извини, я понимал, что тебе нелегко будет с нами. Но, скажу честно, возлагал на тебя большие надежды. Мне казалось, что ты со временем станешь опорой всей нашей семьи. Вот отчего мне больно все это… Не знаю, почему так получилось…
— Видите ли, мы оказались слишком разными.
— Мне это было ясно с самого начала. Но ведь прежде вам удавалось находить общий язык.
— Иногда находили, иногда — нет. Чем дальше, тем реже. Один из нас слишком большой эгоист — это, если угодно, я. Другой… Но это естественно для поэтессы: частая смена впечатлений — для нее обновление, радость. Отсюда, может быть, более частые разочарования.
Дробышев обернулся к книжному шкафу и вынул большой альбом семейных фотографий. Наверно, ему хотелось найти сейчас ответы на мучившие его вопросы, найти в лицах своих детей что-то стойкое, нерушимое, свидетельствующее о целеустремленности. Но он перевернул несколько страниц и отложил альбом в сторону. Андрей молчал.
— Когда я взвешиваю ваши отношения, Андрей, я думаю: наверно, так поступил бы и я. Но когда как отец взгляну на все, мне досадно, друг мой. Я готов… готов просить тебя — вернись. Ну, попробуйте наладить все. Вы же образованные, великодушные, умеете понимать и прощать слабости… Я… все отдаю вам — эту обширную библиотеку, квартиру, машину… Что мне нужно — я жизнь провел в блиндажах, в окопах. Пойми меня!
Андрей не мог смотреть в лицо Дробышеву.
Чаще затягиваясь сигаретой, заслонял себя сизым дымом.
— Отец, вы всегда были честны… Я гордился и горжусь вами. Но… Я не умею жертвовать собой, когда такой жертвы не желают. Поверьте — я не нужен ей. Маргарита хорошо начинала, имела успех. Со мною талант ее погас…
— Нет, не то говоришь. Это другое. — Дробышев сказал сердито, даже покраснел. — Слишком рано пришла к ней слава. Легко досталась. Девчонка! Слава не нужна живым, она нужна мертвым, чтобы продолжать их жизнь…
Батура молча кивнул.
— Как наша милая Мария Ивановна? Хворает? — Дробышев опять заговорил спокойно.
— Уже немного лучше. Велела кланяться вам.
— Присматривай за нею. Ведь она там одна…
В коридоре Маргарита улыбнулась ему:
— Переживает отец. Ты заходи к нему. Ты же знаешь — он не сразу привязывается душой к людям. Но уж если примет в сердце…
— Как же ты живешь теперь, Марго?
— Спокойнее стало. Меньше обязанностей.
— Да-да… Это твой стиль.
— А ты?..
— У меня — сплошные обязанности.
— Странно бывает в жизни. Жили вместе — потеряли друг друга. Разбежались — каждый опять нашел себя.
— Кто знает, что найдено.
— Передай поклон маме.
— Спасибо, непременно.
…Таких небольших городков, как Заречье, за годы своей работы в газете Батуре привелось повидать немало. Ему нравилось в них бывать, бродить из конца в конец по недлинным улицам, выходящим порой прямо на окраины, рассматривать выстроенные каждый на свой лад дома с примыкающими к ним садами, заговаривать у палисадников с людьми, готовыми рассказать приезжему человеку все, что его интересует. И порой в первый же день, еще до визитов к начальству, ему удавалось узнать многое из того, зачем он приехал.