Ходил Моторный закинув голову, как все малорослые люди. Крепкий, аккуратно скроенный мужчина с необычайно густой и волнистой шевелюрой. Мягкая, доброжелательная улыбка сияла на лице. Только глаза его никогда не теплели от нее. Стеклянно блестели из-под широких темных бровей. Когда он сердился, белки глаз расширялись, и тогда казалось, что глаза побелели.
Но такое случалось редко. В отделении Моторного уважали и несколько побаивались.
На Восьмое марта Валерий Иванович всем сотрудницам подарил по букетику белых и синих гиацинтов, предусмотрительно приобретенных загодя в цветочном магазине. А Софии поднес еще и маленький флакончик пробных духов.
— Соня, поздравляю тебя! — толкнула ее под бок Люба, кассирша переговорного пункта. Она лукаво подмигнула в сторону Моторного. — Говорят, холостяк! То есть разведенный. — И закрыла лицо букетом цветов.
София пожала плечами. Это ей безразлично. И совсем не интересно. Ее весны отшумели — совсем!.. Но Валерий Иванович так ласково и нежно придержал ее руку, так значительно прижал ее ладони к своей груди, что она вдруг засмеялась. И смех этот показался ей самой некрасивым, каким-то вызывающим… Но Валерий Иванович от него весь просиял, словно бы даже ростом стал выше. Движения его сделались резкими, голос нарочито громким и беззаботным. И о чем ни говорил присутствующим — говорил как будто ей одной.
— Не прозевай, София. Видишь, как наставил глаз? — не успокаивалась Люба. — Человек вроде бы серьезный, уже немолодой.
— Не мели глупостей…
— А чем вы не пара?
Моторный провожал Софию до самого дома.
— С женой мы расстались лет пять назад… — рассказывал он так просто и равнодушно, что она поняла: места для сожалений в его сердце уже не было. И почему-то подумалось, что хорошо, когда приходит весна и когда в тебе пробуждаются ее запахи. Ведь если они пропадают, знай — в тебе побеждает вечность…
— Но вышло так, что мы живем в одной квартире. Дети, я к ним привык. Да и воспитывать легче. Отец — это отец! — Смех у него реденький и дрябловатый. Должно быть, от непривычки. Должно быть, мало радости выпадало в жизни, что эта редкостная награда человеку — смех — не приучила к себе его гортань…
И Софии вдруг остро захотелось, чтобы этот человечек научился смеяться полной грудью — широко, бурно…
— А жена как же? Вы с нею теперь не ссоритесь? — София не представляла себе подобного сожительства.
— Что вы, у нас теперь самые лучшие товарищеские отношения. Никаких обязательств в отношении ее у меня нет. Хочу — зайду в гости, в ее комнату, на чай, так сказать. Хочу — не прихожу. Могу где-нибудь ночь провести — ко мне никаких претензий — мы в разводе. — И опять этот смех. От него неуютно Софии. И почему-то стыдно. «Чем мы не пара?» — звучало в ней что-то насмешливо. «А чем и не пара?»
И соседки на скамейках у парадного скоро уже обсуждали тот же вопрос: а чем они и не пара? Оба свободные, что мешает? И он такой вежливый, такой интеллигентный — всегда поздоровается, еще и руку к козырьку приложит, точно хочет перед ними шапку снять в знак уважения. И Юрик к нему привязался, называет просто по имени — Валерий, как старшего брата. Вдвоем и на рыбную ловлю, и в цирк, и в кино, всё вместе — посемейному, любо поглядеть. А София-то как расцвела… Да пусть уже счастье ступит на ее порог…
Примерно в середине зимы к Софии съехалась родня — сестра с мужем, племянницы, мать…
Соседки на скамейках мигом все расшифровали — будет свадьба. Иначе с чего бы на такой мороз люди тащились сюда? Да и старуха, слыхали, целого кабана привезла — колбасы там, сальтисоны, кровянка…
А почтовое отделение открыто готовилось к свадьбе. Собирали деньги в получку, по очереди бегали то в универмаг, то в посудный, то за цветами в оранжерею… Хорошо, что Моторный на эти несколько дней догадался уйти в отпуск.
София потонула в хлопотах. Как одеться в день регистрации брака — молодые известно как одеваются, а вот такие… А хор тоже будет петь им песни с пожеланием счастья? А шампанское с собой брать?
— Да где твой жених, Соня? — допытывалась Ирина, сестра.
— Будет! Сегодня или завтра приедет.
— Так уж пора бы… Послезавтра же…
— Не беспокойтесь!
Мать не спрашивала ни о чем. Возилась на кухне, привыкая к газовой плите. Один только раз выпрямилась и так ясно заглянула в глаза:
— А он, видать, и не приедет.
Что-то оборвалось в груди. Обвела взглядом комнату, мать, сестру, Юрика — на нее смотрели с жалостью. И тут почувствовала: не приедет!
— Да нет… Завтра ведь…
Сборы походили скорее на похороны. Только для траурной процессии — слишком уж нарядные платья, слишком много шика в прическах женщин, шарфиках, галстуках, каждый с цветами. София вышла в новом пальто и в белом оренбургском, как пушинка легком платке, тоже с цветами. А Юрик расфранченный, черные глазенки так и брызжут радостью. Жениха не видно только. Наверно, где-нибудь по дороге встретятся, хотя следовало бы…
Соседки порастворяли двери, стояли у окон — откровенно разглядывали Софию, гостей…
Валерия Ивановича не было и в загсе. Им посоветовали подождать, такие случаи бывают. Но вот чтобы не было ни телеграммы, ни телефонного известия — такого уже не помнили сотрудники загса.
Мучительно было поднять веки. Мучительно сделать шаг, даже шевельнуть рукой. Но она нашла в себе силу подойти к регистратору.
— Прошу вас… Дайте заявление. Наше заявление. Я… хочу написать, что… отказываюсь!
Кровавые круги хлюпали перед глазами и рассекали сухостью белки глаз. Слышала только, что, когда все вышли на улицу, мать спокойно и приветливо сказала:
— Простите, люди добрые. И спасибо за хлопоты, за уважение. А теперь просим в нашу хату. Мы для вас готовили закусить, так просим отведать. Не обижайте хоть вы…
В маленькой комнатке Софии никогда не собиралось столько гостей. И никогда не было такого богатого стола, столько вин, наливок, настоек. Столько говора, смеха, шуток. Не было в них обидной жалости, было понимание, поддержка, мудрая людская искренность и душевное тепло.
Закаменевшее сердце ее оттаяло, и впервые за столько лет София вспомнила, что у нее когда-то был хороший голос.
Среди лета, среди лета
Без приюта, без привета
Среди лета почернел, увял цветок…
Гости замерли. Удивленно вслушивались в низковатый глубокий голос, он, казалось, разрывал душу, и все тело охватывал озноб. А она, София, как бы вырастала медленно, упершись ладонями в край стола, поднималась, голова была откинута назад, глаза зажмурены, а на щеках влажно блестели слезинки.
Среди лета, среди лета,
Среди звездного расцвета
Горько, тяжко потерять свою любовь.
Среди боли и тревоги,
В белый день посредь дороги
Разминуться — и не повстречаться вновь…
Только когда все уже разошлись, Ирина спохватилась, кинулась звать Юрика. Его не было в квартире. Не было Юрика и у соседей — пришлось ночью стучаться к ним.
На дворе глухая ночь. Мороз забивал дыхание и тысячами иголок рассеивался по земле.
София бежала по безлюдным улицам — простоволосая, растрепанная, безумная…
— Юра!.. Юри-ик! Сыно-ок!.. Где ты?.. — Вдоль сонных морозных улиц катится стон. Она не знала, как долго продолжалось это. Не знала, когда очутилась у самого озера… Когда поняла, что маленькое темное пятнышко, блуждавшее по берегу, был он — ее сын.
Опрометью мчалась, расставив руки, не чувствовала, как полы пальто бились о колени, как уже пропал голос, хотя каждая клетка в ней кричала отчаянием: «Юра! Сыно-ок…»
Мальчик шел навстречу. Волочил по земле шапку, пальтецо расстегнуто, плечи опустились — как побитый птенчик. Лицо невозможно разглядеть — все черты расплылись. Когда припала к его щекам, они обожгли холодом. На губах остался соленый привкус…
— Что с тобой, Юрик?.. Куда ты девался? Сынок, зачем же так? Зачем?..
Юрик обмякло шатался, а она тормошила его, обнимала.
— Ну, где ты бродил? Где?
— Его искал… Валерия… — заикаясь, выдавил из груди.
«Среди лета, среди лета… горько-тяжко… не повстречаться вновь…»
…В помещении переговорного пункта опять шумно. У окошечка с вывеской «Начальник отделения» мужчина в форме связиста, с красивой белой шевелюрой и приветливой улыбкой на лице. Только в глазах его нет улыбки. И посетители стараются не смотреть в эти глаза. Может быть, оттого, что, когда взгляд их скользнет по лицу, становится жутко, словно смотрят на вас мертвые зрачки из искусственного стекла…
И невольно приходит мысль о том, что умирание человека начинается с глаз… Оттого посетители невольно отворачиваются и начинают прислушиваться к малиновому голосу телефонистки, а он оповещает, что магнитные волны полны ожидания и надежд.
— Москва, сто три, пройдите в третью кабину!.. Ленинград — десятая кабина!.. Дежурная, примите заказ на Ашхабад… Калининград… Симферополь… Ургал… Алло! Кто ожидает Ургал?.. Алло, Ургал! Кого вызываете? Меня? Как же, помню!.. «Госзаказ…» Нет, о вас не думала! А вам бы этого хотелось? Ждете? Я не обещала приехать. Ведь сколько лет прошло! Хорошо, подумаю… Алло… Владивосток! Это Машстрой! Говорите! Десятая кабина!.. Хорошо, позвоните завтра, Ургал… Буду ждать!..
И вдруг малиновый голос растаял в подавленной улыбке. И тогда все заметили, что весеннее солнце особенно ослепительно светит в окна, что на тополях наливаются сережки цветения и что эта непонятная сила жизни безудержна и прекрасна…
НА КРАЙ СВЕТА
— И сегодня пойдем, Леся?
— Да.
— На край света?
— На край света.
Она одна знала, где этот край. Впрочем, он был для нее всюду, где были незнакомые улицы, новые дома, деревья. Она могла сесть на скамейку посреди парка и сказать:
— Вот это и есть край света. Сегодня он здесь.
И Василь не знал, где будет он завтра, послезавтра, через неделю… Мечтать об этом было хорошо.