жить, какие платья брать, какие кремы, бижутерию… Почему вы об этом не знали? Да никто об этом не знал. Она только что сама решила… Что? Решила ехать! Я и говорю — на Камчатку! Ну, известно с кем — со своим мужем. Ничего, что вы об этом не знали. Никто об этом не знал. Я тоже не знал… А теперь все знают и все довольны. Что? Я и сам не могу опомниться, Игорь. Это для всех нас страшная, черт побери, диковинная неожиданность! На такое способна только женщина! Уверяю вас, Игорь… До свидания.
— Вы… думали, что говорили, Сергей Павлович?..
— Я думал об этом целый год, Валя. А мне завтра сорок пять — помни… Где твои чемоданы?
— Там, на антресолях… А только…
— Отчего у тебя такие жаркие… губы?
ДОЖДЬ
Каждый вечер с книгой в руках выходил он на балкон. Она раскрывала окна и садилась с гитарой на подоконнике. Между черными силуэтами высоких домов выплывал на белом облачке рогатый месяц. Она бросала быстрый взгляд на балкон и начинала звенеть гитарой.
Месяц на небе…
Он захлопывал книгу и шел в комнату. А Оля победоносно восклицала:
— Видели? О, я отучу читать книжки на балконе!
Девчата удивлялись:
— Зачем ты его дразнишь?
— Вот бывает такое — ненавижу! Вы посмотрите только, какой он противный, какой у него нос! — она сгибала палец крючком. — А как ходит — ну прямо косолапый Серко!
Подруги пожимали плечами — парень как парень. Только немного странный, потому что не задевал ни одной из них.
Целую неделю он не показывался на балконе. Оля растворяла окно и молча смотрела на месяц. Он уже пополнел и кичился своею молодостью. Нестерпимо пахло сиренью и черемухой. В голове шумело от пьянящих даров весны. Тревожно звенели струны Олиной гитары. В эти теплые майские вечера девчата приходили в общежитие почему-то поздно и долго шептались между собой, делясь своими секретами.
— А как твой сосед? — спрашивали они Олю.
— Пропал. Я же говорила — отучу… — но в голосе не было радостного победного звона.
Уже второй день лил на улице дождь. Барабанил по крышам, шумел в желобах. Серой тоскливой мглой заполнялось пространство. Оля смотрела, как на окнах расплескивались капли и стекали по стеклу прозрачными ручейками.
Внизу, во дворе, кто-то шлепал по мокрому асфальту. Шаг, второй — высокая фигура в черном дождевике, казалось, искала что-то. Оля вдруг сорвалась с места и кинулась вниз, протопала босыми ногами по гранитной лестнице.
Она подскочила к мужчине в плаще и остановилась. Хотела что-то сказать, попросить прощения и не могла. Только смотрела удивленными глазами в ласковые серые глаза и твердый подбородок.
А дождь все лил за ворот, на плечи, стегал по лицу. На длинных ресницах дрожали тяжелые капли воды. Ее тоненькое ситцевое платьице мигом промокло и почернело. Он молча снял с себя плащ и накинул ей на плечи.
Она заплакала.
НА СВАДЬБЕ
— Ну-ка, хлопцы, подвиньтесь! Дайте батьке сесть. Не знаете разве, что это мой сын женится? Мой, хлопчики, мой кровный. Ишь, казачина какой! Весь в меня…
Василь утер слезу, огляделся. Ой, сколько народу собралось на свадьбу его сына… Выходит, много друзей и товарищей у его Михасика. Значит, уважают его люди. Вот оно как…
Михасько… Так он называл головастого мальца еще лет двадцать назад. Скажет, бывало: «Сделай, папка, масину, буду тебя катать». А теперь, глядь, уже сам делает машины. И какие… Еще вспомнилось упрямство малыша. «Я сам буду кушать, сам!» — кричит. И еще что-то, кажется, помнит про сына своего. А впрочем, нет… больше ничего…
— А ну, хлопцы, налейте батьке добрую чарку, чтоб выпил он на сыновьей свадьбе. И не жалейте уж… Полнее, полнее!
— Я сам налью вам, отец, — встает Михасько. — Да идите же сюда, сядьте с нами.
— Не пойду… Я тут, с хлопцами… Они меня не прогонят. Верно, казаки?
— Лучше бы вам все-таки в красном углу, дядя Василь, где мать сидит.
— Не пойду… — мотнул головой и выпил одним глотком стопку, даже слезы потекли по щекам. Весь мир закачался. Перед глазами, как из тумана, возникают лица. Гремит оркестр. Дрожит пол… Вот как почитают люди его сына-инженера… Ведь у него и правда такой сын, какого на селе ни у кого нет, — конструктор!
— Горько!.. Горько!.. — дружно перекликаются за столами. Смех и веселые голоса. Молодые — в который уже раз! — целуются.
— Отец с матерью — горько! — загорланил вдруг кто-то рядом. Кажется, это кум Степан, только уже облысел и вон такой толстущий. — Отец с матерью — горько! — перегнулся Степан через стол.
Василь только рукой махнул. Туда же, пьяная голова! — плетет бог знает что…
Он поднимает глаза, старается разобраться среди шума… и из тумана смотрят на него усталые глаза Ганны в сетке морщинок на бледном, слишком накрашенном лице.
Что-то далекое, уже давно забытое, было в ее глазах. Память напрягалась — какое-то воспоминание давило душу. Не мог разобраться в этом. А может, не хотел…
— А ну, хлопцы, налейте еще чарку дядьке Василю.
Снова качнулся весь мир. Но неподвижны — ее глаза.
Да, вот как, Ганна! Нелегко тебе было, сердечная… Нет-нет, твоя хитрость не удалась… Но разве найдется на свете такая косметика, чтобы закрасить горечь двадцати лет? Твои бессонные ночи?.. Болезни, заботы?..
Ну да, он думал, что его Ганна сразу выйдет замуж — красивая была. Белолицая, синеглазая… А как пела! Только что ж… Он тогда думал, что не пара она ему. Хоть и не такой большой ученый вышел из него, а все ж таки первый человек на селе — учитель. Уже не копается в земле, как его отец. Интеллигент. Директор школы. И не какая-нибудь школа, а семилетка, в их районе не последняя.
И была еще та, другая — и моложе и краше. Она и теперь хоть куда — румяная, русоволосая красавица. Годы минуют его Алису. Да и то сказать — детей она не захотела ему родить. А Ганна… И Михась… Вон какой богатырь! Это все бессонные ночи… Твои руки, Ганна!..
— Василий Мефодиевич, что это вы плачете? Давай-те выпьем за здоровье матери вашего сына! Ганна Власовна, идите сюда!
— Давайте, хлопчики. За здоровье Ганны… Власовны…
Что ты так смотришь на меня, Ганна? Знаю, что постарел, голова побелела. А спроси — от каких забот? И неведомо… Было все: добра полон дом, слава, друзья, жена-красавица. А был ли счастлив? Нет! Не был, Ганна, поверь… Если бы ты хоть замуж вышла, может, душа успокоилась бы. А ты — гордая. Не захотела. Все сыну отдала. Моему сыну!..
По правде, нет. Какой он ему сын? Только оттого, что посылал иногда деньги на день рождения? Ганна не напоминала, он стал забывать. Все же посылал. Но Алиса взбунтовалась. В конце концов, пусть выбирает сам — или он ее, или той швейки. Тогда пусть туда и возвращается…
Нет, от Алисы он не мог уйти. Так любил ее шелковые руки, тугие плечи… Ты прости, Ганна… И не смотри на меня так тоскливо. Я все помню, все-все. Может, больше даже, чем ты. Потому что тебе было некогда, работала за двоих — за себя и за сына, чтоб он учился. Знаю, нелегко было тебе, простой швее…
— Идите же сюда, отец! — снова зовет Михасько. — Да выкиньте вы эту цигарку свою! — Голос у него ну точно такой же, словно это второй Василь Некрич говорит. Разве что позвончей. А может, в молодости и у него был такой же… — Я вас всю жизнь не видел, отец… — Что-то дрогнуло в этом голосе. — Идите к нам!
— Да… Мне тут лучше. Я тут с хлопцами…
А то вдруг Ганна скажет: «Кто ты такой? Кто просил тебя сюда?» Что он тогда?.. Не скажешь же, что сбежал от Алисы.
Просил:
— Дай денег для сына, на свадьбу! Сын мой женится.
— Не знаю, чей там сын женится.
— Алиса!
— Не знаю!..
— Считай, что у тебя мужа нет.
— И не нужно!
Ой, Ганна, он теперь знает, что и прекрасные глаза становятся ненавистными.
Три дня и три ночи добирался к тебе, к своей… своей… Упал как снег на голову. Хотел было припасть к твоим ногам — но гордости не переломил. Приехал на свадьбу сына — и без подарка… Не смотри так на меня, Ганна…
Честное слово, я не изведал счастья. Всю жизнь думал о вас…
— Как хорошо, что вы приехали, отец! — Михась не сводит с него глаз, он вроде бы даже и о невесте своей забыл. А как хороши они оба! Такими, пожалуй, были когда-то и они с Ганной… И у них была такая пышная свадьба. — Почему не хотите сесть рядом со мной, отец? Я просто не нагляжусь на вас.
У Василя опять слезы катятся по щекам.
— Мне тут лучше, сынок. Я с хлопцами… Они не прогонят…
ПЛАТОК
— И лазят тут с мешками, чтоб их черти взяли! Чуть бок не ободрали! — громко бранилась толстуха в высокой меховой шапке, протискиваясь в вагон электрички. — Шляются с рынка на рынок, спекулянты проклятые!.. Все вам денег мало, загребущие ваши глаза! Поработали бы так, как мы, и дышать не захотели бы… не то что в такую даль по рынкам ездить!..
Кто-то позади фыркнул. В самом деле, непохоже, чтобы эта дебелая бабенка с подчеркнуто накрашенными губами надрывалась на работе. Но смех еще прибавил ей злости.
— Еще и хохочут, бессовестные!.. Чтоб вас…
— И чего вы завелись? Никто ж вам сейчас не мешает! — ласково уговаривал женщину седоусый старикан, подтаскивая к себе мешки.
— Вон там садитесь, у окна место есть! — предложил кто-то.
— Лучше старика посадите. Видите, кошелки в руках держит. А ехать, наверно, не близко.
Пассажиры сбились кучкой, открывая свободный проход.
— Идите же, дедушка, садитесь. Разве легко в такие годы стоя ездить.
Старикан поднял одно ухо шапки-ушанки, потоптался огромными валенками в глубоких галошах. Огляделся. Как будто никто не возражает, значит, можно пройти к месту. Только… вон та сердитая бабенка в высокой песцовой шапке первой начала пробираться к свободному месту. Вон как расталкивает всех плечами — отлетают, как мячики. Куда уж ему поспеть!
Подвинул поближе к себе мешок с порожними кошелками, поднял второе ухо шапки. Незаметно вздохнул. Тяжеленько уже ему таскать мешки. Да еще когда кожух плечи оттягивает. Хотя славно греет старые кости, куда там все эти пальто!..