— Пряники, — объявлял Артур, но выходило у него «бляники».
— Грег их называет коврижками, — пытался исправить ситуацию Хэл.
— Ковришки? — хмурился Артур. — Потому что похожи на маленькие коврики?
Рейчел откусывала кусок имбирного пряника.
— Верно, малыш.
У Грега была очень приставучая манера речи: певучие интонации, протяжные звуки, уютные словечки. Они с Артуром называли это «греговорчики». И теперь, когда Грега больше не было рядом, старались почаще говорить по-греговски, чтобы мальчик рос как будто в билингвальной семье. Он долго еще именовал ковришками все, что появлялось из духовки.
Рейчел сполоснула под краном последнюю вилку и попыталась вспомнить, почему сегодня хороший день. Элиза уйдет с работы пораньше, приведет Артура, и они будут пить чай и смотреть мультики. А потом ее сморит сон, и Элиза поцелует ее в висок. К тому же сегодня ей лучше — вот же она встала и моет посуду, а затем вытирает каждую ложечку кухонным полотенцем, пока металл не заскрипит. Никакой необходимости в этом не было, она делала это просто для удовольствия. Отчего-то ей казалось, что она продолжается во всем, к чему прикасается, во всем, чем дышит. В натертых стаканах и гладких фарфоровых тарелках отражались лучи неяркого солнца. Сверкающие частички жизни, замершие в пропущенном через фильтр свете. Вот перед ней ее рука. Еще один день. Еще день.
Что-то быстро промелькнуло в уголке глаза. Тик. Тик. Тик. Рейчел качнула головой, вспомнив, что не одна. И все равно сегодня хороший день. Все дни хорошие. И любой из них — праздник, так она теперь считала. У каждого жизненного этапа он свой, у нее же настало время прощальной вечеринки.
Интересно, расскажи она Грегу про праздник, стало бы ему легче ее навещать? Наверное, нет, он ведь и от смерти собственного отца постарался отстраниться. Насколько Рейчел было известно, никаких поминок в Иллинойсе не устраивали; родители Грега недолюбливали гостей. К тому же, наверное, проводить свои последние дни вот так было в какой-то степени кощунственно. С тех пор как врачи озвучили очередной прогноз, Рейчел старалась ничего по этой теме не читать. Да и не верилось как-то, что существуют книги, где умирающим советуют проводить каждый день так, будто у тебя целая вечность в запасе и ничего тебя не колышет.
Наверное, надо будет посмотреть литературу по этому вопросу, когда она в следующий раз окажется в библиотеке. Они с Хэлом договорились в ближайшее время сходить куда-нибудь вместе, а библиотека с недавних пор стала ее любимым местом. Не какая-то определенная: они обошли уже почти все городские в Восточном Лондоне, а с корочкой Элизы заглянули еще и в несколько университетских. Больше всего Рейчел нравились маленькие библиотеки в жилых кварталах, но их, к сожалению, осталось совсем немного. Новомодные книжные святилища поражали помпезностью; среди томов «Британики» прошлого века уютно расположились компьютерные терминалы. Зато сами книги тут как будто не жаловали, использовали для оформления интерьера, как в какой-нибудь кофейне.
Рейчел натянула рукава джемпера на запястья и оглядела свои ноги. Ступни от плиточного пола отделяла лишь тонкая ткань носка, и пальцы у нее онемели от холода. Она взяла стакан, пузырьки с лекарствами и пошла на второй этаж.
Поверх выросшей у кровати стопки книг лежал потертый томик в твердом переплете, между страниц были заложены две открытки. Одну Рейчел использовала как закладку, вторую же просто привыкла вкладывать за обложку книги, которую в данный момент читала. Взяв в руки томик, она вытащила первую карточку. Картинка на ней была в стиле Кейт Гринуэй: девочка Викторианской эпохи в длинном платье и ботиночках стояла возле массивной входной двери. Рисунок выцвел от времени, но красный капор девочки, из-под которого выбивались непокорные каштановые кудри, по-прежнему ярко выделялся на фоне строгого серого строения и палевого платья. На оборотной стороне красивым материнским почерком было выведено: Рейчел, родная, каждый день я жду, что в замке повернется ключ и я увижу свой лучик солнышка.
Открытку Рейчел нашла в коробке с вещами, когда ее родители в последний раз переезжали.
— Тебе тут что-нибудь нужно? — Свое отношение к содержимому их девонского дома мать выразила, презрительно фыркнув и вздернув подбородок. — Все безнадежно отсырело. Этот дом пытался всех нас убить.
Рейчел выбрала кресло-качалку и потертый саквояж, набитый письмами. На всех вещах — книгах, пластинках, коврах и занавесках — темнели пятна плесени. Отец разжег во дворе костер и норовил сжечь все, до чего сможет дотянуться. Вместе с соседом они стащили со второго этажа матрас и тоже швырнули его в кучу тлеющих тряпок и книг. А после стояли и смотрели, как он медленно превращается в груду металлических пружин.
— Твой отец пироманьяк, — заявила мать. — Весь в своего старика. Такой же контрол-фрик.
Рейчел наблюдала за мужчинами из окна гостиной, где мать руководила упаковкой вещей.
— А хоть какие-то психические отклонения нашу семью стороной обошли?
Мать смерила ее взглядом:
— Рейчел, не принимай все на свой счет.
Родители уехали из Англии и поселились на северо-восточном побережье Бразилии, со временем обнаружив, что там не менее влажно, только плюс ко всему еще жарко и смрадно. Отец по-прежнему писал картины, а мать, видимо, занималась капоэйрой и накуривалась в уличных кафе. С дочерью они общались в основном по электронной почте, а с тех пор, как ей поставили диагноз, стали присылать ссылки на статьи о народных методах лечения. Рейчел пыталась им звонить, но мобильный был только у матери, а та либо не слышала сигнала, либо не желала поднимать трубку. «Может, с другими она разговаривает, — думала Рейчел, снова и снова нажимая кнопку вызова. — С теми, кто не умирает или, по крайней мере, делает это не так быстро». Мать неплохо умела ухаживать за больными, но не терпела безнадежных случаев. «Знаю, дорогая, это ужасно, но я просто не понимаю, чего ради стараться, если он все равно умрет». В Форталезе было пять часов утра. После шестого гудка Рейчел дала отбой.
С книгой в руках она вышла из комнаты и стала набирать ванну. Стянула с себя всю свою одежду и накапала в воду розмаринового масла для создания праздничной атмосферы. Но опустившись в ванну и раскрыв книгу, обнаружила, что к ароматному пару все равно примешивается нотка запаха плесени от материнской открытки. Рейчел снова взглянула на марку. Дату разобрать не представлялось возможным, но это было и не важно, самое странное заключалось в том, что марка на открытке вообще была. Зачем мать написала, что ждет, когда Рейчел вернется домой, если она сама уехала? Она вообще была мастером двусмысленных посланий, комплиментов, приправленных упреками.
«Ты всегда такая счастливая, верно, Рейчел?»
Словно она жила счастливо и не стояла за материнской дверью нарочно, чтобы ее оскорбить.
Рейчел сунула открытку между страниц и открыла книгу. В качестве подарка себе она решила прочесть все имевшиеся в библиотеках романы Викторианской эпохи. В подростковые годы она читала что-то из Троллопа и пообещала себе, что обязательно вернется к нему позже, «когда будет время». И вот теперь, устав от Диккенса, Элиот, Теккерея, сестер Бронте и любимца ее школьной литераторши Джорджа Мередита, вдруг обнаружила, что время у нее вроде как есть, а вроде его и нет. В этом и заключалась суть угасания — все становилось одномоментно огромным и мизерным. Время струилось невероятно медленно — в день словно умещалась целая жизнь, и оно же утекало стремительно, как песчинки в песочных часах. Мгновения то сжимались, то растягивались бесконечно, и это ощущение напоминало Рейчел о том, как в детстве она лежала на траве, завороженно глядя в раскинувшееся над ней бескрайнее небо и ощущая, как зудит в пальцах рук и ног жизнь. Чувствуя себя одновременно крошечной песчинкой, за которой кто-то наблюдает с вышины, и необъятной, как сама вселенная.
Держать книгу было тяжело. Рейчел сдвинулась к краю ванны и умостила ее на бортике, стерев запястьем пару капель с прозрачной обложки. Ей очень нравилось проглядывавшее сквозь узорчатый пластик белое шелковое платье героини. Элиза не понимала, с чего это Рейчел так увлеклась викторианскими романами. Сама она читала с удовольствием, но только то, что было нужно по работе. Проглядывала все публикации в научных журналах, чтобы быть в курсе новейших разработок. А книги, которыми увлекалась Рейчел, называла отчаянными криками о помощи зрителей, прикованных к стенам платоновской пещеры и вынужденных познавать мир по теням на стене.
— Нам не нужны сказки.
— Каждый раз, когда ты это произносишь, один ангел теряет крылышки, — смеялась Рейчел.
— Ты путаешь христианство с пантомимой, — отвечала Элиза.
Однако Рейчел заметила, что после поездки в Париж на Артуров день рождения она немного сдала позиции. Там, в парке развлечений, произошло кое-что. Рейчел провела рукой по лбу. В тот день Элиза увидела, Рейчел точно это знала. А как можно не верить в фей, если в голове твоей собственной жены живет дух? Ночью, когда Артур уснул, они сидели на балконе над клумбами в виде мышиных ушей и говорили об этом.
— Он сейчас там? — прищурилась Элиза. В морщинках под глазами собралась осыпавшаяся тушь. — Ты его чувствуешь?
— Не так, как ты себе представляешь. Он все время со мной, как нос или язык. Я не ощущаю его чем-то отдельным. Пока не сосредоточусь.
Самого слова они не произносили.
Рейчел перевела взгляд на книгу и нахмурилась.
Ей не удалось разобрать ни единого слова. Закрыв глаза, она отодвинула книгу подальше. Она ведь не пользовалась очками для чтения. «Раньше не пользовалась», — поправила она себя. Разумеется, опухоль постоянно вызывала какие-то изменения. Нарушения равновесия, памяти, вкусовых ощущений. А после радиотерапии симптомы сменились побочными эффектами. От воспоминаний о маске, тошноте и вечной усталости у Рейчел поджались пальцы ног. Но на зрении ее болезнь до сих пор никак не сказывалась.