л на дверях почты объявление, гласившее о том, что в течение двух лет ни одному пароходу не удалось из-за льда подняться вверх по Юкону, и потому цена на съестные припасы поднялась выше всякой меры, тем не менее он предложил Расмунсену произвести с ним обмен: за каждое яйцо он предлагал ему по чашке муки. Расмунсен ответил отказом и отправился далее. Где-то на задворках ему удалось купить замороженную лошадиную шкуру для своих собак. Лошади были ободраны еще чилкутскими погонщиками, а остатки от туш и отбросы были употреблены в пищу индейцами. Он и сам попробовал было пожевать эту кожу, но шерсть от нее стала застревать у него в ранках, которыми был усеян весь его рот от бобов, и он принужден был отказаться от этой пищи.
Здесь, в Селкерке, ему пришлось столкнуться с первыми беглецами из Доусона, напуганными голодом, а затем они стали попадаться ему на пути уже целыми толпами; у всех был жалкий, изможденный вид.
– Нечего есть! – говорили все они в один голос. – Нечего есть, и достать негде! Каждый бережет последнюю крошку для себя самого. Мука – по два доллара за фунт, и негде ее купить.
– А яйца?
Кто-то ответил:
– По доллару за штуку, да где их взять-то?
Расмунсен произвел быстрые вычисления.
– Двенадцать тысяч долларов! – сказал он вслух.
– Вы о чем? – переспросил его собеседник.
– Так, ничего… – ответил он и погнал собак вперед.
Когда он прибыл к реке Стюарт, в восьмидесяти милях от Доусона, у него пало сразу пять собак, а остальные еле передвигали ноги. Он и сам едва тащился, напрягая последние свои силы. И все-таки он делал по десяти миль в день. Его лицо и нос, много раз отмороженные, стали темно-кровавого цвета. На него было жутко смотреть. Большой палец, отделенный в рукавице от прочих пальцев, был тоже отморожен и причинял ему сильнейшую боль. На ноге оставалась по-прежнему повязка, и странная боль появилась в голени.
На Шестидесятой Миле кончилась последняя порция бобов, которые он давно уже ел по счету, и все-таки он упорно отказывался от яиц. Ему совершенно не приходило в голову, что он мог их есть, и он шел, спотыкаясь и падая, все вперед и вперед. У Индейской реки какой-то добродетельный старожил подкрепил наконец и его самого, и его собак свежей олениной, а в местечке Энсли он почувствовал полную уверенность в том, что с лихвою вознаградит себя за все свои испытания, так как, находясь в пяти часах пути от Доусона, он узнал, что сможет получить по доллару с четвертью за каждое привезенное им с таким трудом яйцо.
С сильно бьющимся сердцем и дрожащими коленями он стал подниматься на крутой берег, на котором были расположены бараки Доусона. Но собаки так устали, что он принужден был дать им немного передохнуть, а сам в изнеможении оперся на палку. Какой-то статный мужчина вразвалку проходил мимо него в громадной медвежьей шубе. Он с любопытством поглядел на него, затем остановился и изучающим взглядом окинул собак и трое привязанных друг к другу саней.
– Что вы везете? – спросил он.
– Яйца, – хрипло ответил Расмунсен голосом, немногим отличавшимся от шепота.
– Яйца? Да что вы говорите? Неужели?
От радости он даже запрыгал на месте, как сумасшедший, а затем пустился в какой-то воинственный пляс.
– И все это одни только яйца? – переспросил он.
– Одни яйца.
– Значит, вы и есть тот самый человек, везущий яйца, о котором здесь так много говорили?
Он ходил вокруг Расмунсена и оглядывал его со всех сторон.
– Нет, вправду, – допытывался он, – вы действительно тот самый человек?
Расмунсен не знал точно, о ком его спрашивали, но, предполагая, что речь шла именно о нем, подтвердил это. Человек немного успокоился.
– А почем вы рассчитываете их здесь продавать? – спросил он с осторожностью.
Расмунсен сразу приосанился.
– По полтора доллара, – ответил он.
– Идет, – тотчас согласился человек. – Отсчитывайте дюжину!
– Я… я ведь это полтора доллара за штуку, – смутился Расмунсен.
– Ну, разумеется! Я не глухой, слышал. Давайте две дюжины. Вот вам в уплату золотой песок!
Человек вытащил здоровенный мешок с золотом, величиною с добрую колбасу, и небрежно постучал им о палку. Расмунсен вдруг почувствовал странную дрожь в желудке, щекотанье в ноздрях и едва мог преодолеть в себе желание сесть и заплакать. Но вокруг стала собираться любопытная толпа, и со всех сторон посыпались требования на яйца. У него не было весов, но человек в медвежьей шубе добыл их откуда-то и любезно стал развешивать золото, в то время как Расмунсен отпускал товар. Началась толкотня, поднялся крик. Каждый желал купить поскорее. И когда возбуждение достигло высшей точки, Расмунсен положил ему конец. Так дальше, по его мнению, продолжаться не могло. В том, что все они так охотно разбирали у него яйца, непременно должно было скрываться нечто, чего он еще не знал. Поэтому, думал он, будет гораздо умнее, если он сперва немного отдохнет, а потом справится с базарными ценами. Быть может, яйца здесь продаются и по два доллара за штуку. Во всяком случае, теперь он уже знал, что дешевле полутора долларов за штуку продавать яйца не следует.
– Стой! – воскликнул он, когда сотни две было распродано. – Больше продажи не будет! Я очень утомился. Мне надо найти себе комнату, и тогда – милости просим, пожалуйте!
Ропот пронесся по толпе, но человек в медвежьей шубе поддержал Расмунсена. Двадцать четыре замороженных яйца уже болтались в его просторных карманах, и его не интересовало, будут ли сыты остальные жители города или нет. Кроме того, он видел, что Расмунсен действительно еле держался на ногах.
– Комната сдается вон там, направо, за вторым углом от Монте-Карло, – указал он ему, – с окошком из бутылочных донышек. Она не моя, но я могу распоряжаться ею. Цена – десять долларов в сутки, дешевле дешевого. Въезжайте прямо в нее, а я вас потом навещу. Так не забудьте же – с окном из бутылочного стекла! Тру-ля-ля! – послышался затем его голос. – Пойду полакомиться яичками и помечтать о родине!
По пути к указанной комнате Расмунсен вспомнил, что ему очень хочется есть, и закупил для себя немного провизии в лавочке Северо-Американского торгово-промышленного кооператива, купил говядины у мясника и запасся сушеной лососиной для собак. Комнату он разыскал без затруднения, оставил собак в упряжи, а сам поскорее развел огонь и стал варить кофе.
– Полтора доллара за штуку… – рассуждал он вслух, не бросая своего дела, и все повторял и повторял свои вычисления. – А всего тысяча дюжин – это составит восемнадцать тысяч долларов!
Не успел он кинуть на раскаленную сковородку свой бифштекс, как дверь отворилась. Он обернулся. Это был человек в медвежьей шубе. Он вошел с решительным видом, как бы для того, чтобы выполнить определенное дело, но, как только взглянул на Расмунсена, тотчас же выражение неловкости появилось у него на лице.
– Видите ли… – начал он – Видите ли…
И не договорил. Расмунсен подумал, что он пришел требовать с него квартирную плату!
– Видите ли… Э, да черт вас побери совсем, – ваши яйца протухли!
Эти слова ошеломили Расмунсена. Ему почудилось, будто кто-то нанес оглушительный удар в переносицу. Стены завертелись и запрыгали у него перед глазами. Он протянул руку, чтобы за что-нибудь ухватиться, и опустил ее прямо на плиту. Острая боль и запах горелого мяса привели его в себя.
– Я вижу, что вы хотите получить обратно деньги… – сказал он медленно, шаря в кармане, чтобы достать оттуда кошелек.
– Мне не нужны ваши деньги, – ответил человек, – но не найдется ли у вас других яиц, посвежее?
Расмунсен покачал головою.
– Нет, уж лучше возьмите обратно ваши деньги, – предложил он.
Но человек отказался и направился к выходу.
– Я еще приду к вам, – сказал он, – а вы тем временем разберите ваш товар, – может быть, там что-нибудь и найдется!
Расмунсен вкатил в комнату чурбан и стал вынимать яйца. Это он делал вполне спокойно. Затем он взял топор и каждое яйцо стал разрубать на две части. Все половинки он внимательно осматривал, а затем бросал на пол. Сначала он брал яйца для пробы из каждого ящика отдельно, а затем стал опоражнивать ящики подряд. Куча на полу все росла и росла. Кофе давно уже перекипел, и дым от сгоревшего бифштекса наполнил комнату. Расмунсен разрубал каждое яйцо без исключения, делал это монотонно и неутомимо, пока, наконец, последний ящик не оказался пустым.
Кто-то постучался к нему в дверь раз и другой и вошел.
– Ну, и картина!.. – воскликнул гость и огляделся вокруг себя.
Разрубленные яйца стали уже оттаивать, и от них пошел отвратительный смрад, который становился все гуще и сильнее.
– Должно быть, это с ними случилось на пароходе, – сделал предположение вошедший.
Расмунсен посмотрел на него долгим, пристальным взглядом.
– Я Муррей, Джим Муррей, – отрекомендовался вошедший. – Меня здесь знают все. Я только что услышал, что ваши яйца протухли, и вот хочу предложить вам двести долларов за все. Они не так питательны для собак, как лососина, но все же пригодятся.
Казалось, Расмунсен окаменел. Он не двинулся с места.
– Идите к черту! – выговорил он наконец в тяжелом горе.
– Да вы рассудите! Ведь никто, кроме меня, не предложит вам такой цены за эту гадость, и лучше вам взять хоть что-нибудь, чем ничего. Двести долларов. Ну, сколько же вы хотите?
– Идите к черту!.. – тихо повторил Расмунсен. – Оставьте меня одного.
Муррей, не спуская с него глаз, осторожно попятился.
Расмунсен вышел вслед за ним и выпряг из саней собак. Он бросил им лососину, которую только что для них купил, и стал кольцами навертывать себе на руку ремень от упряжи. Затем он возвратился в комнату и запер за собою дверь на щеколду. Дым от сгоревшего мяса ел ему глаза. Он встал на скамейку, перекинул ремень через балку и измерил длину ремня глазами. Ему показалось, что ремень короток, и он поставил на скамейку стул и влез на него. Он сделал на конце ремня петлю и просунул в нее голову. Другой конец он привязал покрепче. Затем оттолкнул стул ногой.