Что же ты дашь мне за секрет этого зелья?
– Я дам тебе твою жизнь, – ответил Макамук через переводчика.
Субьенков презрительно засмеялся.
– И ты будешь рабом в моем доме до самой смерти.
Поляк засмеялся еще презрительнее.
– Развяжи мне ноги и руки, давай поговорим, – сказал он.
Вождь подал знак, и освобожденный Субьенков свернул себе папиросу и зажег ее.
– Это пустые речи, – сказал Макамук. – Такого зелья не существует. Его не может быть. Острое лезвие сильнее всякого зелья.
Вождь не верил, но все же колебался. Он видел у браконьеров много бесовских штук и потому не мог не колебаться.
– Я подарю тебе жизнь, и ты не будешь рабом, – объяснил он.
– Давай больше.
Субьенков играл свою роль так хладнокровно, словно он торговался из-за лисьей шкуры.
– Это очень крепкое зелье. Оно много раз спасало мне жизнь. Я хочу за него сани и собак, и хочу, чтобы шестеро твоих людей провожали меня в них по реке и охраняли меня до последней ночевки перед Михайловским редутом.
– Ты должен жить здесь и научить нас всем своим бесовским хитростям, – был ответ.
Субьенков пожал плечами и хранил молчание. Он пускал табачный дым в морозный воздух и с любопытством глядел на то, что оставалось от большого казака.
– А этот рубец? – неожиданно сказал Макамук, указывая на шею поляка, на которой остался синеватый след ножевой раны, полученной во время ссоры на Камчатке. – Зелье не действует. Лезвие было сильнее зелья.
– Эту рану нанес сильный человек. – Субьенков взглянул на него. – Сильнее тебя, сильнее самого сильного из твоих охотников, сильнее его…
И концом мокасина он толкнул казака. Ужасное зрелище! Тот уже потерял сознание, но измученная душа еще цеплялась за растерзанное тело и не хотела его покинуть.
– Кроме того, и зелье было слабее. Ибо в той земле не было тех ягод, какие я вижу в ваших местах. Здешнее зелье будет очень крепкое.
– Я позволю тебе уйти вниз по реке и дам тебе сани, собак и шесть охотников для охраны.
– Ты опоздал, – холодно прозвучал ответ. – Ты оскорбил мое зелье тем, что не сразу согласился на мои условия. Слушай же, теперь я требую больше. Я требую сотню бобровых шкурок. – Макамук кивнул головой. – Я требую сто фунтов сушеной рыбы. – Макамук снова кивнул, ибо рыбы было вдоволь и она была дешева. – Я хочу получить пару саней: одни для меня и одни для мехов и рыбы. И мое ружье должно быть мне возвращено. Если тебе не нравится цена, то – смотри – через некоторое время она еще возрастет.
Якага что-то шепнул вождю.
– Но как я узнаю, что твое зелье – настоящее зелье? – спросил Макамук.
– Это очень легко. Сперва я пойду в лес…
Снова Якага пошептался с Макамуком, который подозрительно покачал головой.
– Ты можешь послать со мной двадцать охотников, – продолжал Субьенков. – Видишь ли, я должен набрать корней и ягод, чтобы сварить из них зелье. Затем, когда ты доставишь сюда сани и погрузишь на них рыбу и бобровые шкурки и ружье и когда ты отберешь шестерых охотников, которые пойдут со мною, – словом, когда все будет готово, – тогда я натру свою шею зельем, вот так, и положу ее сюда, на это бревно. Тогда пусть самый сильный из твоих охотников возьмет топор и трижды ударит меня по шее. Ты сам, если хочешь, можешь ударить трижды.
Макамук стоял разинув рот и упиваясь этим последним и самым удивительным чародейством браконьеров.
– Но после каждого удара, – поспешно добавил поляк, – я должен снова натираться зельем. Топор тяжел и остер, и я не хотел бы, чтобы произошла какая-нибудь ошибка.
– Все, что просишь, будет твоим! – крикнул Макамук, быстро соглашаясь. – Принимайся за свое варево.
Субьенков подавил в себе восторг. Он вел отчаянную игру, и промахов не должно было быть. Он дерзко заговорил:
– Ты опоздал. Мое зелье снова оскорблено. Чтобы смыть обиду, ты должен дать мне свою дочь.
Он указал на девушку – больное существо с бельмом на глазу и выдававшимися клыками.
Макамук разозлился, но поляк оставался непоколебимым. Он свернул и зажег еще одну папиросу.
– Поторопись, – пригрозил он. – А не то я запрошу еще больше.
Наступило молчание, и печальная декорация Севера исчезала из его глаз: он еще раз увидел свою родину, увидел Францию; а когда взглянул на девушку с бельмом, вспомнил о другой девушке – певице и танцовщице, с которой познакомился, когда впервые, юношей, приехал в Париж.
– Зачем тебе девушка? – спросил Макамук.
– Чтобы она пошла со мною вниз по реке. – Субьенков окинул ее критическим взглядом. – Из нее выйдет хорошая жена. Породниться с вашей кровью – это честь, стоящая моего зелья.
Снова вспомнил он о певице и танцовщице и стал вслух мурлыкать песенку, которой она его научила. Он вновь жил прежней жизнью, но как-то бесстрастно следил за образами, возникающими в памяти, словно созерцал картины чужой жизни. Голос вождя, резко нарушивший тишину, заставил его очнуться.
– Да будет так, – сказал Макамук. – Девушка пойдет с тобою вниз по реке. Но уговор такой, что я сам три раза ударю тебя топором по шее.
– Но перед каждым ударом я буду натираться зельем, – отвечал Субьенков, представляясь, будто он плохо скрывает беспокойство.
– Ты будешь натираться перед каждым ударом. Вот охотники, которые должны следить за тем, чтобы ты не удрал. Иди в лес и собирай свои травы.
Макамук поверил в действительность снадобья, когда увидал алчность поляка. Конечно, только сильнейшее зелье могло побудить человека перед лицом смерти настаивать на своем и торговаться, как старуха.
– А кроме того, – шепнул Якага, когда поляк со своей стражей скрылся между стволами сосен, – когда ты будешь знать снадобье, ты легко можешь убить его.
– Но как могу я убить его? – возразил Макамук. – Зелье не позволит этого сделать.
– Наверное, останется какая-нибудь часть, которую он не натрет, – отвечал Якага. – Может быть, это будут уши… Хорошо, тогда мы воткнем ему копье из одного уха в другое. Может быть, глаза… Наверное, зелье слишком крепко, чтобы натирать им глаза.
Вождь кивнул головой.
– Ты мудр, Якага. Если у него не найдется еще какой-нибудь чертовщины, то мы умертвим его.
Субьенков не терял времени на собирание ингредиентов[83] своего лекарства. Он брал все, что попадалось под руку: хвойные иглы, ивовую и березовую кору и бруснику; он заставил индейцев выкапывать для него бруснику из-под снега. Несколько мерзлых корешков дополнили его запас, и он повернул обратно к лагерю. Макамук и Якага сидели согнувшись подле него, запоминая дозы и виды составных частей, которые он бросал в котел с кипящей водой.
– Вы должны помнить, что бруснику нужно бросать прежде всего, – объяснил он. – Ах да! Вот еще что! Человеческий палец. Ну, Якага, дай мне отрубить тебе палец.
Но Якага спрятал руки за спину и нахмурился.
– Один только мизинец, – просил Субьенков.
– Якага, дай ему свой палец, – приказал Макамук.
– Здесь кругом валяется довольно пальцев, – пробурчал Якага, указывая на лежавшие в снегу останки двух десятков людей, замученных насмерть.
– Тут нужен палец живого человека, – возразил поляк.
– Ладно, ты получишь палец живого человека.
Якага подбежал к казаку и отрезал ему один палец.
– Он еще не умер, – заявил он, бросая кровавый трофей в снег к ногам Субьенкова. – К тому же это хороший палец, так как он очень велик.
Субьенков бросил его в костер под котлом и запел. Это была французская любовная песенка. Он пропел ее над варевом с большой торжественностью.
– Без этих слов, которые я произношу над ним, зелье ничего не стоит, – объяснил он. – В словах заключена главная сила. Смотрите: вот оно готово!
– Повтори слова медленно, чтобы я запомнил их, – приказал Макамук.
– Только после испытания. Когда топор трижды отскочит от моей шеи, тогда я открою тебе тайну слов.
– Но если зелье не подействует? – с опаской спросил Макамук.
Субьенков сердито набросился на него:
– Мое зелье всегда действует. Если нет, то можешь поступить со мной так же, как вы поступили с остальными. Разрежьте меня на куски, как вы разрезали его. – Он указал на казака. – Теперь снадобье остыло. Вот я мажу им шею, произнося еще один заговор.
С большой торжественностью он медленно затянул куплет из «Марсельезы», одновременно крепко натирая шею отвратительным варевом.
Его лицедейство было нарушено возгласом толпы. Исполин-казак, в последнем приступе своей невероятной живучести, поднялся на колени. Смех и крик удивления поднялись среди Нулато, когда Большой Иван заметался в конвульсиях по снегу.
Субьенкову стало дурно от этого зрелища, но он преодолел тошноту и притворился рассерженным.
– Это никуда не годится, – сказал он. – Прикончите его, и приступим к испытанию. Эй ты, Якага, позаботься, чтобы он не кричал.
Пока это приводилось в исполнение, Субьенков обратился к Макамуку:
– И помни, что должен бить изо всей силы. Это не ребячья забава. Вот, возьми топор и хвати им по бревну, чтобы я мог видеть, рубишь ли ты как мужчина.
Макамук послушался, ударил дважды, точно и сильно, так что вырубил большой клин.
– Все в порядке.
Субьенков окинул взором сомкнувшееся вокруг него кольцо диких лиц, которое как бы символизировало то зверство, какое окружало его всюду с того момента, как царская полиция арестовала его в Варшаве.
– Возьми свой топор, Макамук, и стой вот так. Я лягу. Когда я подниму руку, руби, руби изо всей силы. И смотри, чтобы за твоей спиной не стоял никто. Зелье сварено крепко, и топор может отпрянуть от моей шеи и выскочить у тебя из рук.
Он взглянул на пару саней с собачьей упряжкой, нагруженных мехами и рыбой. Его ружье лежало поверх бобровых шкур. Шесть охотников, которые должны были его конвоировать, стояли подле саней.
– Где девушка? – спросил поляк. – Подведите ее к саням, прежде чем начнется испытание.