ся из воды. Тогда они вытащили каноэ и отдохнули. После этого момента наивысшего напряжения сил начался второй перегон. Они пристали к другому берегу, немедленно выскочили на сушу и пошли сквозь кустарник, таща бечеву.
Заря застала их немного ниже поста Тагиш. В девять часов утра они услыхали свисток отдохнувшей «Флоры». А когда в десять дотащились до поста, они только-только успели увидеть далеко к югу дымок парохода.
Капитан конной полиции Джонс принял и накормил двух изможденных оборванцев; он уверял впоследствии, что они обладали самым невероятным аппетитом, какой ему приходилось когда-либо наблюдать.
Они легли у печи и заснули в своих мокрых лохмотьях. Через два часа Черчилль встал, понес чемоданчик Бонделла, которым он пользовался как подушкой, вниз к лодке, растолкал Антонсена и пустился вдогонку за «Флорой».
– Мало ли что может случиться: сломается машина или что-нибудь в этом роде, – отвечал он на уговоры капитана Джонса. – Я поймаю этот пароход и пошлю его назад за ребятами.
Озеро Тагиш было совсем белым от снежной вьюги, слепившей им глаза. Большие вздымающиеся волны заливали лодку, так что один все время должен был вычерпывать воду, пока другой греб. Они поплыли вдоль пустынного берега и порой выходили на сушу, причем один тянул бечеву, а другой направлял лодку. Они боролись с бурей по пояс, а то и по горло в ледяной воде, а зачастую и под водой; их захлестывали большие пенистые волны. Отдыха не было; ни минуты передышки в безрадостной непосильной борьбе.
В тот же вечер у выхода из озера Тагиш, посреди неугомонного снежного шквала, они нагнали «Флору». Антонсен упал на палубу и захрапел там, где свалился. Черчилль походил на дикаря. Одежда еле держалась на теле. Его лицо заледенело и опухло от непрерывных усилий в течение суток, а руки распухли до такой степени, что он не мог согнуть пальцев. Что же касается его ног – стоять на них было пыткой.
Капитану «Флоры» не хотелось возвращаться к Белому Коню. Черчилль был настойчив и говорил повелительно. Капитан упрямился.
В конце концов капитан указал на то, что возвращение ни к чему не приведет: последний океанский пароход «Афинянин» должен отойти из Дайе в четверг утром, и все равно «Флора» не успеет совершить обратный рейс до Белого Коня и привезти высадившихся пассажиров вовремя на пароход.
– Когда отплывает «Афинянин»? – спросил Черчилль.
– Во вторник, в семь часов утра.
– Превосходно, – сказал Черчилль, в то же время толкая под ребра храпевшего Антонсена. – Вы возвращаетесь к Белому Коню. А мы поедем вперед и задержим «Афинянина».
Антонсен, осовевший от сна и ни за что не хотевший очнуться, был спущен в лодку, как кладь, и не сообразил ничего, пока его не промочило ледяными брызгами огромной волны и он не услышал голоса Черчилля, оравшего на него в темноте:
– Не можешь грести, что ли? Хочешь, чтобы нас опрокинуло?
Заря застала их в Карибу-Кроссинге. Ветер ослаб; но Антонсен уже был не в состоянии пошевелить веслом. Черчилль ввел лодку в спокойный залив; там они легли спать. Черчилль из предосторожности клал руку под голову. Через промежутки в несколько минут боль от задержанного кровообращения будила его, после чего он смотрел на часы и менял руку. Озеро Беннет, длиной в тридцать миль, было спокойно, как мельничная запруда. Но на полпути налетевшая с юга буря подхватила их и окрасила воду в белый цвет. Час за часом боролись они, так же как и на Тагише, выходя на берег, таща и толкая лодку, по пояс, по горло или с головой погружаясь в ледяную воду. Под конец добродушный великан совсем вышел из строя. Черчилль безжалостно подгонял его. Но когда он упал ничком и чуть не утонул на глубине в три фута, товарищ втащил его в лодку. После этого Черчилль продолжал борьбу один и прибыл к полицейскому посту при выходе из озера Беннет вскоре после полудня. Он пытался помочь Антонсену выйти из лодки, но это ему не удалось. Он прислушался к тяжелому дыханию изможденного человека, и при мысли о том, что его предстояло ему самому вытерпеть, позавидовал Антонсену. Швед может лежать здесь и спать. Он же, не теряя времени, должен идти вперед через мощный Чилкут и спуститься к морю. Настоящая борьба еще предстояла, и он почти жалел, что силы в его теле еще не сломлены: слишком уж велики были страдания, ожидавшие его впереди.
Черчилль втащил лодку в бухту, схватил чемоданчик Бонделла и, волоча ноги, как прихрамывающая собака, направился к полицейскому посту.
– Там, внизу, есть лодка, отправленная вам из Доусона! – крикнул он начальнику поста, откликнувшемуся на его стук. – А в ней человек. Он очень плох. Но ничего серьезного – переутомление. Позаботьтесь о нем. Я должен спешить. До свидания. Хочу поймать «Афинянина».
Волок, длиной с милю, соединял озеро Беннет с озером Линдерман. Последние слова Черчилль бросил уже через плечо – так быстро он пустился в дальнейший путь. Это был весьма мучительный путь, но он сжал зубы и не сдавался, временами забывая о страданиях из-за горячей ненависти, с которой он смотрел на чемоданчик. Это был очень трудный путь. Он перекладывал чемоданчик из одной руки в другую. Иногда он брал его под мышку. Он закидывал его через плечо, и чемодан на бегу подпрыгивал и бил его по спине. Он едва мог держать его в своих разбитых и распухших руках и много раз ронял. Однажды, перекидывая его в другую руку, он выпустил ношу, и чемодан упал к его ногам. Черчилль споткнулся о него и тяжело грохнулся оземь. На том конце волока он купил за доллар старые дорожные ремни и укрепил чемодан на спине. Затем он нанял баркас, чтобы проехать шесть миль до верхнего конца озера Линдерман, куда он прибыл в четыре часа пополудни. «Афинянин» отправлялся из Дайи на следующее утро, в семь часов. До Дайи было двадцать восемь миль, а между Черчиллем и Дайе возвышался Чилкут. Он присел, чтобы укрепить обувь для продолжительного подъема… и проснулся. Он задремал, как только сел, но не проспал и тридцати секунд. Он испугался: дремота могла продлиться дольше; стоя, он закончил укрепление обуви. Но даже и теперь он почувствовал, что теряет сознание. Сообразив это во время самого падения, когда его ослабевшее тело стало опускаться на землю, он собрался с силами, напряг мускулы судорожным усилием и удержался на ногах. Неожиданное возвращение к сознанию вызвало слабость и дрожь. Он стал колотить ладонью по голове, пытаясь вбить сознание в оцепеневший мозг.
Караван Джека Бэрнса возвращался порожняком к озеру Кратер, и Черчиллю предложили мула. Бэрнс хотел переложить чемоданчик на другого мула, но Черчилль не выпускал его из рук и вез с собой на луке седла. Он ехал как бы в полусне; чемодан все время соскальзывал то в ту, то в другую сторону; и каждый раз Черчилль пробуждался от сотрясения. Перед вечером, проезжая мимо деревьев, он веткой раскроил себе щеку. В довершение всего мул сбился с тропы, упал и сбросил всадника и чемодан на скалы. После этого Черчилль шел пешком, или, вернее, тащился по какой-то тропинке, ведя мула на поводу. Тяжелый невыносимый запах, доносившийся с обеих сторон дороги, повествовал о лошадях, павших в скачке за золотом. Но он не обращал на это внимания; ему слишком хотелось спать.
Тем временем они дошли до Долгого озера, и он кое-как сбросил с себя сонливость; а у Глубокого озера передал чемоданчик Бэрнсу. Но все время, при свете бледных звезд, он не спускал с него глаз: не дай бог, если что-нибудь случится с чемоданом.
У озера Кратер караван остановился на ночлег, а Черчилль, привязав чемодан на спину, начал восхождение на вершину по крутому подъему. На этой отвесной стене он впервые почувствовал, до чего он был утомлен. Он полз и тащился, как краб, изнемогая от тяжести собственных членов. Чтобы поднять ногу, требовалось каждый раз мучительное напряжение воли. Ему порой чудилось, что он обут в свинцовые сапоги, как океанский водолаз, и он с трудом противился желанию опустить руку и нащупать свинец. Что же касается чемодана Бонделла, то было просто непостижимо, чтобы сорок фунтов могли весить так много. Чемодан давил его к земле, и он с недоверием вспоминал, как год назад взбирался по этой самой тропинке, неся на спине полтораста фунтов. Если тот груз весил полтораста фунтов, то в чемоданчике Бонделла было, наверное, пятьсот.
Первый подъем от озера Кратер вел через маленький глетчер. Здесь была проложена тропа. Но выше ледника, находящегося, впрочем, над полосой лесов, не было ничего, кроме хаоса голых скал и огромных валунов. В темноте никак нельзя было различить дорогу, и он блуждал, тратя больше усилий, чем за весь проделанный им путь. Он добрался до вершины под вой ветра и снежной вьюги; тут он, по счастью, наткнулся на маленький покинутый шалаш и заполз в него. Там он нашел и съел несколько старых жареных картошек и с полдюжины сырых яиц.
Когда снег перестал падать и ветер слегка утих, он начал свой почти невыполнимый спуск. Тропинки не было. Он спотыкался и сбивался с пути, зачастую в самую последнюю минуту удерживаясь на краю скалистых пропастей и почти отвесных скатов, о глубине которых он не мог даже судить. Половина почти уже была им пройдена, когда набежавшие тучи снова скрыли сияющие звезды, и в наступившей темноте он упал и покатился, съехав на добрую сотню футов, и наконец упал, разбитый и окровавленный, на дно большой пустой котловины. Отовсюду вокруг него поднималось зловоние лошадиной падали. Яма находилась близко от дороги, и погонщики привыкли сталкивать туда искалеченных или павших лошадей. Зловоние ошеломило его, и он испытывал смертельную тошноту. Он пополз из ямы, находясь во власти кошмара. На полпути до края он вспомнил о чемоданчике Бонделла. Чемодан упал в яму вместе с ним. Ремни, очевидно, разорвались, и он позабыл о нем. Черчилль полез обратно в отравленную падалью пропасть; там он ползал на четвереньках и шарил в течение получаса. Он натыкался на лошадей и, пока нашел чемодан, насчитал семнадцать дохлых и одну еще живую, которую пристрелил из револьвера. Впоследствии, оглядываясь на жизнь, проведенную не без доблести и подвигов, он, нисколько не колеблясь, признавался себе, что возвращение за чемоданом было самым героическим из всех поступков, какие он когда-либо совершал. Да, в этом был несомненный героизм. Дважды он был на краю обморока, пока находился там, в яме.