я на путника. И не потому, чтобы он давно привык к этому: он был новичком в этой земле – че-ча-квас’ом, как их называют, – и проводил здесь первую зиму. Беда его была в том, что он не обладал воображением. Он был подвижен и проворен в житейских делах – человек дела, но не мысли. Пятьдесят градусов ниже нуля означало восемь-десять с небольшим градусов мороза. Этот факт воспринимался им как холод и неприятность – вот и все. Он не наводил его ни на мысль о собственной бренности – бренности существа, подверженного действию температуры, ни о бренности человека вообще, способного существовать только в известных тесно очерченных границах тепла и холода; а затем он не переходил к умозрительным вопросам о бессмертии души и месте человека во вселенной. Пятьдесят градусов ниже нуля означали только зубастый мороз, который причинил боль и от которого нужно было защитить себя при помощи варежек, наушников, теплых мокасинов и толстых носков. Пятьдесят градусов ниже нуля было только пятьдесят градусов ниже нуля – не больше и не меньше. И никогда не приходила ему в голову мысль, что в них может заключаться еще какой-нибудь добавочный смысл.
Повернувшись, чтобы идти, он в раздумье сплюнул. Резкий треск поразил его. Он снова сплюнул. И снова, раньше чем упасть на снег – еще в воздухе, – плевок хрустнул. Он знал, что при пятидесяти ниже нуля плевок, коснувшись снега, вызывает треск, но тут он хрустел в воздухе. Несомненно, мороз был сильнее, чем в пятьдесят градусов; насколько сильнее – этого он не знал. Но не в холоде было дело. Он направлялся к старой заявке у левого рукава Гендерсоновой речки. Ребята уже были там. Они пришли через перевал с заявок у Индейской речки, в то время как он направился кружным путем, чтобы посмотреть, можно ли будет весной добыть бревен на островах Юкона. Он рассчитывал дойти до стоянки в шестом часу. Правда, это будет уже после наступления темноты; но парни будут тут, костер будет зажжен, а горячий ужин готов. Что касается завтрака, то он придерживал рукой сверток, выпиравший из-под куртки. Сверток, завернутый в носовой платок, был засунут даже под рубашку и покоился прямо на голом теле. Это был единственный способ предохранить сухари от замерзания. Он приятно улыбнулся самому себе при мысли об этих сухарях: все они были разрезаны на ломти, пропитаны салом, и между ними находилась поджаренная солонина.
Он нырнул в чащу больших хвойных деревьев. Тропа была еле заметна. Снег в фут глубиной выпал с тех пор, как проехали последние сани, и он радовался тому, что путешествовал налегке, без саней. Действительно, он не нес с собой ничего, кроме завтрака, завернутого в носовой платок.
Холод, однако, изумлял его. «В самом деле холодно», – решил он, потерев рукой в варежке окоченевший нос и скулы. Он носил густые бакенбарды, но волосы на лице не могли защитить выдающиеся скулы и непокорный нос, который совался на мороз.
По пятам за человеком трусила большая собака местной породы – настоящий волкодав, серой шерстью и характером почти не отличавшийся от своего брата – дикого волка. Животное было подавлено ужасающей стужей. Оно знало, что теперь не время путешествовать. Инстинкт давал псу более верные сведения, чем рассудок – человеку. На деле было не только ниже пятидесяти градусов, было ниже, чем шестьдесят, даже ниже семидесяти. Было семьдесят пять градусов ниже нуля. Если принять во внимание, что точка замерзания[86] находится на тридцать два градуса выше нуля, то мороз доходил до ста семи градусов. Пес ничего не смыслил в термометрах. Быть может, в его мыслях не было такого ясного сознания сильного холода, как в мозгу человека; но у животного имелся свой инстинкт. Оно испытывало смутное опасение, заставлявшее его ползти у самых ног человека и спрашивать себя при каждом его невольном движении, не собирается ли тот расположиться на отдых и развести костер. Пес знал, что такое огонь, и хотел огня, а не то он предпочел бы зарыться в снег и тем сберечь свою теплоту.
Мерзлая влага его дыхания осела на шерсти в виде мелкой ледяной пыльцы; в особенности побелели морда и веки. Рыжая борода и усы человека тоже замерзли, но гораздо больше: тут пар принял форму сплошной ледяной массы, утолщавшейся при каждом теплом, влажном выдыхании. При этом человек жевал табак, и ледяной намордник так плотно сжимал его губы, что он едва был в состоянии опустить подбородок, чтобы выплюнуть жвачку. В результате вдоль подбородка у него выросла борода, по цвету и прочности напоминавшая янтарь. Если бы он упал, она разбилась бы вдребезги, как стекло. Но он не обращал внимания на такое украшение. Это была дань, которую в той стране платили все любители пожевать табак, а он уже проделал два больших перехода по морозу. Правда, тогда было не так холодно, как теперь, но он знал, что спиртовой термометр форта на Шестидесятой Миле показывал пятьдесят и пятьдесят пять ниже нуля.
Он храбро прошел несколько миль сквозь лес, пересек широкую равнину и спустился по отлогому откосу к замерзшему руслу небольшой речки. Это был Гендерсон-Крик, и он знал, что находится в десяти милях от приисков. Он взглянул на часы. Было десять часов. Он делал четыре мили в час и высчитал, что дойдет до разветвления в половине первого. Он решил съесть там свой завтрак и этим отпраздновать событие.
Когда человек снова пошел вдоль речки, пес опять побежал за ним по пятам, уныло опустив хвост. Борозда старого санного пути была ясно видна, но слой снега, дюймов в двенадцать, покрыл следы последних собак. В течение месяца никто не поднимался и не опускался по этой молчаливой речке. А человек шел неуклонно. Он был не особенно расположен к мыслительной деятельности, и как раз в это время ему не нужно было думать о чем-нибудь определенном, кроме того, что он позавтракает у приисков и в шесть часов придет к ребятам на стоянку. Разговаривать было не с кем; а если бы даже и был кто-нибудь, то разговор был бы невозможен из-за ледяного намордника на рту. Поэтому он продолжал монотонно жевать табак и удлинять свою янтарную бороду.
По временам у него вновь появлялась мысль о том, что стужа ужасающая – пожалуй, он такой и не знал. Идя вперед, он тер варежкой скулы и нос. Он проделывал это автоматически – то одной рукой, то другой. Но, как он ни тер, скулы коченели, едва он переставал тереть, а в следующий момент коченел и кончик носа. Он был уверен, что отморозит щеки, и испытывал муки раскаяния оттого, что не завел себе наносника вроде того, какой носил Бэд при зимних переходах. Такой наносник защищал и щеки. Но, в конце концов, это было уже не так важно. Что такое отмороженные щеки? Немного больно – вот и все. Ничего серьезного.
Не думая ни о чем, путник имел возможность быть очень наблюдательным. Он замечал все изменения русла, изгибы и повороты, группы деревьев и всегда точно следил за тем, куда ставил ногу. Однажды, завернув за угол, он быстро отпрыгнул в сторону, как испуганный конь, обогнул то место, по которому шел, и отступил на несколько шагов назад по тропе. Он знал, что река замерзла до самого дна – ни в одной речке не могло быть воды в арктическую зиму, но он знал также, что имелись ключи, бившие с нагорного берега и бежавшие под снегом по льду реки. Он знал, что самый свирепый холод не мог заморозить эти источники, и знал также, насколько они опасны. Это были ловушки: ямы глубиной от трех дюймов до трех футов – ямы, наполненные водой. Иногда они бывали покрыты ледяным пластом в полдюйма толщиной, в свою очередь спрятавшимся под снегом. Порою попадались перемежающиеся пространства воды и ледяной коры, так что если кто-нибудь проваливался, то иногда погружался до пояса.
Вот почему он отскочил в таком паническом страхе. Под ногами у него затрещала покрытая снегом ледяная кора. Замочить ноги при такой температуре было и неприятно, и опасно. В лучшем случае это было сопряжено с задержкой, так как ему пришлось бы остановиться и развести огонь и под его защитой обнажить ноги, пока просохнут носки и мокасины. Он остановился, рассматривая русло и берега речки, и решил, что ручей течет справа. Он подумал некоторое время, растирая нос и щеки, затем свернул налево, шагая осторожно и пробуя грунт при каждом шаге. Выйдя из опасной полосы, он положил в рот свежую табачную жвачку и пошел вперед прежним ходом – четыре мили в час.
В течение следующих двух часов натыкался на несколько таких же ловушек. Обычно снег поверх скрытых ям выглядел как бы подтаявшим – это предупреждало об опасности. Один раз, однако, он чуть-чуть не попался. В другой раз, подозревая об опасности, он заставил собаку пройти первой. Собака не хотела идти. Она хоронилась за человека, пока тот не толкнул ее вперед. Затем она быстро побежала по гладкой белой поверхности. Вдруг она провалилась, рванулась в сторону и выбралась на твердый грунт. Она замочила передние лапы, и вода, приставшая к ним, почти немедленно обратилась в лед. Она сразу принялась слизывать лед с лап, а затем повалилась в снег и стала выкусывать куски льда, образовавшегося между пальцами. Это был инстинкт. Если оставить лед промеж пальцев, то заболят лапы. Она не знала этого, повинуясь лишь таинственному побуждению, исходившему из глубочайших тайников ее существа. Но человек это знал; поэтому он снял варежку с правой руки и помог ей вытаскивать кусочки льда. Он обнажил пальцы не более чем на минуту и удивился тому, как быстро они оцепенели. Да, действительно, было зверски холодно. Он быстро натянул варежку и стал свирепо колотить руку о грудь.
Полдень – самое светлое время дня. Солнце, однако, находилось слишком далеко к югу, чтобы подняться над горизонтом. Выпуклость земли протиснулась между ним и Гендерсон-Криком, вдоль которого человек шел под ясным небом, не отбрасывая тени. В половине первого, минута в минуту, он дошел до разветвления реки. Он был доволен быстротой хода. Если он будет продолжать в том же духе, то, несомненно, в шесть часов присоединится к товарищам. Он расстегнул куртку и рубашку и вытащил завтрак. Все это заняло не более четверти минуты, но и в этот краткий миг пальцы успели окоченеть. Он не надел варежек; вместо этого раз двенадцать сильно хлопнул себя рукой по ноге. Затем он присел на покрытое снегом бревно, чтобы поесть. Чувствительность, вызванная ударом по ноге, прекратилась так быстро, что он даже удивился. Ему не удалось откусить ни одного куска сухаря. Он еще несколько раз ударил себя рукой, снова всунул ее в варежку и обнажил другую для еды. Он попытался отгрызть кусочек, но помешал ледяной намордник. Он посмеялся своей глупости и, смеясь, почувствовал, как оцепенение пробирается по пальцам. Он заметил также, что уколы, которые он ощутил в пальцах ног, как только присел, теперь прекратились. Неужели пальцы отморожены? Он подвигал ими внутри мокасинов и решил, что они окоченели. Затем он поспешно надел варежку и встал. Он слегка испугался и стал топтаться на месте, пока кровообращение в ногах не восстановилось. «В самом деле холодно», – подумал он. Парень с Серной речки говорил правду, когда рассказывал о том, какие холода иногда бывают в этой стране. А он-то еще посмеялся тогда над этим парнем! Это показывало, что человек никогда не должен быть слишком уверен в том, что знает. Было явно холодно – тут не могло быть никакой ошибки. Он ходил взад и вперед, топая ногами и хлопая в