ладоши, пока вернувшееся ощущение тепла не ободрило его. Тогда он вытащил спички и принялся разводить костер. Топливо он добыл из кустарника, в который прошлогодний разлив нанес большой запас сухого хвороста. Работая бережно, он скоро развел огонь, над которым растопил лед, облепивший лицо. Под защитой костра он съел свои сухари. На время он перехитрил стужу. Собака наслаждалась огнем, растянувшись достаточно близко от костра, чтобы согреться, и достаточно далеко, чтобы не обжигаться.
Покончив с едой, он набил трубку и некоторое время прохлаждался, покуривая. Затем натянул варежки, крепко притянул наушники к ушам и пошел по реке вдоль левого рукава. Собака была разочарована и тосковала по огню. Этот человек не знал, что такое мороз. Возможно, что ни один из его предков не имел представления о морозе – настоящем морозе в сто семь градусов ниже точки замерзания. Но собака знала: все ее предки знали, и она унаследовала это знание. И она знала, что нехорошо путешествовать в такую страшную стужу. В такое время надо было лежать, свернувшись, в снеговой берлоге и ждать, покуда облачная завеса не закроет того пространства, из которого исходил этот холод. С другой стороны, между человеком и псом не было интимной близости. Один был вьючным рабом другого, и единственные ласки, которые он получал, были ласки плетки и грубые угрожающие гортанные звуки, говорившие о той же плетке. Поэтому собака не делала никаких попыток сообщить человеку свои опасения. Она не была заинтересована в благополучии этого человека. К огню она стремилась ради себя самой. Но человек свистнул и заговорил с ней звуками, напоминавшими удары плетки, и она снова пошла по пятам человека. Он же сунул в рот табачную жвачку и начал отращивать себе новую янтарную бороду. Дыхание его быстро покрыло белой пудрой усы, брови и ресницы.
Казалось, что на левом рукаве Гендерсон-Крика не было такого множества ручьев, и в течение получаса человек не встретил никаких признаков ловушки.
Но тут-то произошла катастрофа. На месте, где мягкий нетронутый снег, казалось, ручался за твердость грунта, – на таком месте… человек провалился. Было неглубоко: он намок только до половины голени, пока выскочил на твердую поверхность.
Он разозлился и громко проклял свою неудачу. Он надеялся соединиться с товарищами в шесть часов, а это задержит его на час, ибо придется развести костер и просушить обувь. Это было неизбежно при такой низкой температуре. Настолько-то уж он был сведущ. И он свернул в сторону и взобрался на берег. Наверху имелся нанесенный разливом и застрявший в кустарнике, между стволами мелких сосен, склад топлива – преимущественно палки и хворост, а также несколько больших сухих ветвей и засохшая прошлогодняя трава. Он бросил на снег большие ветки. Они должны были служить фундаментом, чтобы пламя не погасло в растопленном им же снегу. Огонь он раздобыл, запалив при помощи спички кусок березовой коры, который вынул из кармана. Она воспламенилась скорее, чем бумага. Положив ее на фундамент, он питал молодое пламя пучками сухой травы и самым мелким хворостом.
Он работал медленно и бережно, остро чувствуя опасность. Постепенно, по мере того как огонь вырастал, он увеличивал размеры сухих веток, которыми кормил его. Сидя на корточках в снегу, он вытаскивал хворост, запутавшийся в кустарнике, и немилосердно скармливал его огню. Он знал, что тут не должно быть ошибок: при семидесяти пяти градусах ниже нуля человек не должен ошибаться при первой попытке развести огонь, в особенности когда он промочил ноги. Если он потерпел неудачу при сухих ногах, он может пробежать полмили и восстановить кровообращение. Но при мокрых и замерзающих ногах – в такой мороз – кровообращение таким путем не восстановить. Как бы скоро он ни бежал, ноги будут все больше коченеть.
Все это человек знал. Старожил на Серной реке говорил ему это прошлой зимой, и он воспользовался его советом. Уже теперь ноги потеряли чувствительность. Чтобы развести огонь, он принужден был снять варежки, и пальцы быстро закоченели. Его быстрый ход (по четыре мили в час) помогал сердцу гнать кровь на периферию тела и во все конечности. Но как только он остановился, действие насоса ослабело. Холод ударил по незащищенной части нашей планеты, и человек, находившийся на этой незащищенной части, испытал на себе всю силу удара. Кровь его отступила под этим натиском. Кровь была жива, как собака, и подобно собаке она хотела укрыться от ужасной стужи. Пока он проходил четыре мили в час, кровь, volens-nolens[87], выкачивалась на периферию. Но теперь она отливала и укрывалась в тайниках тела. Конечности… Вот кто сразу почувствовал ее отсутствие. Ноги его замерзали, а обнаженные пальцы быстро коченели, хотя еще и не начали замерзать. Нос и щеки уже были отморожены, а по коже тела пробегал озноб, по мере отлива крови.
Но он был в безопасности. Пальцы ног, нос и щеки будут только слегка тронуты морозом, ибо огонь начинал сильно гореть. Он кормил его ветками в два пальца толщиной. Еще через минуту он начнет питать его сучьями толщиной в руку, и тогда он сможет снять мокрую обувь, а пока она будет сохнуть, он согреет у огня голые ступни, сперва, разумеется, натерев их снегом. Костер удался на славу. Человек был в безопасности. Он вспомнил совет старожила с Серной речки и улыбнулся. Старожил совершенно серьезно провозгласил закон, что никто не должен путешествовать один по Клондайку при температуре ниже пятидесяти градусов. И вот он это сделал: с ним случилось несчастье; он был один; и он спасся. «Эти старожилы, – подумал он, – иногда настоящие бабы». Все, что человек должен делать, – это не терять головы, и все будет в порядке. Всякий мужчина – настоящий мужчина – может путешествовать один. Но быстрота, с которой замерзали его щеки и нос, была просто поразительна. Он не думал также, что его пальцы могут стать безжизненными в такой короткий срок. А они были безжизненны, ибо он едва мог сложить их, чтобы захватить кусочек хвороста; и казалось, точно они отделились от него и от его тела.
Когда он брал ветку, ему приходилось смотреть на руку, чтобы узнать, держит он ветку или нет. Провода между ним и кончиками его пальцев были сорваны начисто.
Но это все было неважно. Огонь был тут – манящий, хрустящий, обещающий жизнь каждым из своих пляшущих языков. Он начал развязывать мокасины. Они были залеплены льдом, толстые немецкие носки до половины напоминали железные ножны, а шнурки от мокасинов уподобились стальным прутьям, сплавившимся и сплетенным под действием сильного огня. Одно время он работал над ними своими окоченевшими пальцами; затем, поняв всю нецелесообразность этого, вынул свой охотничий нож.
Но это произошло раньше, чем он успел разрезать шнурки. Это случилось по его собственной вине, или, вернее, ошибке. Ему не следовало раскладывать костер под сосной. Он должен был развести его под открытым небом. Но было легче вытаскивать веточки из кустарника и прямо бросать в огонь. Дерево же, под которым он расположился, носило на ветвях тяжелый груз снега. Ветер не дул по неделям, и каждая ветка была нагружена до предела. Всякий раз, как он вытаскивал сухую ветку, он чуть-чуть раскачивал дерево; движение было еле заметное, но достаточное, чтобы произвести катастрофу. Высоко у верхушки один сук сбросил свою снежную ношу. Она упала на нижние сучья и разгрузила их. Этот процесс продолжался, ширился и охватил все дерево целиком. Он разрастался, как лавина, без предупреждения обрушился на костер… и погасил огонь! Там, где он горел, теперь лежал покров свежего, беспорядочно накиданного снега.
Человек был потрясен, точно услыхал над собой смертный приговор. Одно мгновение он сидел и глядел на место, где прежде был огонь. Затем он сразу успокоился. Может быть, старожил с Серной реки был прав. Если бы у него был попутчик, он бы теперь был вне опасности. Попутчик мог бы развести костер. Ну а теперь ему самому приходилось разжигать костер снова, и теперь уже не должно было быть неудачи. Даже если ему удастся это сделать, он потеряет один или два пальца. Уже и сейчас его ступни, вероятно, здорово отморожены, а ведь должно еще пройти известное время, пока костер будет готов.
Таковы были его мысли, но он не продумывал их сидя. Он работал все время. Пока они мелькали в его мозгу, он работал, работал неустанно. Он сложил новый фундамент для костра, на сей раз на открытом месте, где ни одно предательское дерево не могло погасить его. Затем он набрал сухих трав и мелкого хвороста из весеннего наноса: он не был в состоянии сложить пальцы, чтобы вытаскивать их, но мог брать пригоршнями. При таком способе действия он хватал много неудобных веток и нежелательных кусков зеленого мха; но это было все, что он мог сделать. Он работал методически и набрал даже охапку больших сучьев, чтобы пустить их в ход после, когда огонь разгорится. Все это время собака сидела и наблюдала за ним с какой-то тоскливой жадностью в глазах, ибо она видела того, кто добывает огонь, а огонь рождался очень медленно.
Когда все было готово, человек полез в карман за новым куском березовой коры. Он знал, что кора находится там. Он не мог нащупать ее пальцами, но слышал хруст, когда шарил в кармане. Как он ни старался, ему не удавалось ее схватить. А в мозгу все время оставалось сознание, что ступни замерзают. Эта мысль едва не привела его в панический ужас. Но он боролся с нею и сохранял спокойствие. Он зубами натянул варежки, двигал руками взад и вперед и со всей силы бил себя ладонями по бокам. Сначала он проделывал это сидя, затем встал. А все это время собака сидела на снегу, тепло обернув передние лапы щеткой своего волчьего хвоста, внимательно насторожив свои острые волчьи уши, и следила за человеком. А человек, махавший и ударявший руками, ощутил сильный прилив зависти при виде этого существа, находившегося в тепле и безопасности под природным прикрытием.
Через некоторое время он ощутил первые отдаленные признаки чувствительности в своих размятых пальцах. Легкий зуд все усиливался, пока не перешел в мучительную колющую боль, которой человек, однако, обрадовался. Он стянул с правой руки варежку и вытащил березовую кору. Обнаженные пальцы снова начали быстро коченеть. Затем он извлек пачку серных спичек. Но ужасающий мороз уже опять выгнал жизнь из его пальцев. При его попытке отделить одну спичку от других вся пачка упала в снег. Он пытался вытащить ее оттуда, но это ему не удалось. Мертвые пальцы не могли ни нащупать, ни ухватить. Он действовал весьма планомерно. Он удалил из своего сознания мысль об отмерзавших ступнях, щеках и носе, отдавая всю душу спичкам. Он наблюдал (пользуясь зрением вместо осязания), пока его пальцы не расположатся по обе стороны пачки, и затем сжимал их – вернее, хотел сжать, так как провода были порваны и пальцы не слушались. Он натянул варежку на правую руку и стал свирепо бить ее о колено. Затем обеими руками в варежках он бросил пачку спичек к себе на колени вместе с большим количеством снега. Но от этого ему не стало лучше.