При помощи некоторых манипуляций он ухитрился зажать связку между ладонями, не обнажая рук. Этим путем он поднес ее ко рту. Лед трескался и хрустел, когда он со страшным усилием раскрыл рот. Он втянул нижнюю челюсть, поджал верхнюю губу, схватил пачку зубами, чтобы вынуть одну спичку. Ему удалось захватить одну и уронить ее себе на колени. Но и от этого дело не подвинулось: он не мог поднять ее.
Тогда он придумал другой способ. Он зажал ее зубами и чиркал ею о ногу. Он проделал это двенадцать раз, пока ему удалось ее зажечь. Когда она загорелась, он зубами поднес ее к березовой коре. Но горящая сера ударила ему в ноздри, прошла в легкие и вызвала судорожный кашель. Спичка упала в снег и погасла.
«Старожил с Серной речки был прав, – подумал он, когда на один момент его захлестнуло отчаяние. – При температуре ниже пятидесяти человек не должен путешествовать без спутника». Он кусал свои руки, но не мог возбудить чувствительность. Вдруг он обнажил обе руки, стянув варежки зубами. Он зажал всю пачку между ладонями, незамерзшие мускулы рук давали ему возможность крепко сжать спички. Затем он потер всю пачку о ногу. Семьдесят спичек сразу вспыхнули ярким пламенем! Ветра не было, так что погаснуть они не могли. Он отвернул лицо, чтобы избежать удушливого дыма, и поднес пылающую пачку к березовой коре. Держа ее таким образом, он испытывал какое-то ощущение в руке: его мясо горело. Он чуял запах и что-то ощутил, словно легкую боль. Ощущение это разрасталось в острую боль. Но он переносил ее, неуклюже поднося пламя к коре, которая не хотела зажигаться, ибо мешали его собственные руки, привлекавшие к себе большую часть пламени.
Наконец, не в силах больше терпеть, он отдернул руку. Горящие спички с шипением упали в снег, но кора воспламенилась. Он начал класть на огонь сухие травы и мельчайшие кусочки хвороста. Он не мог выбирать, так как ему приходилось поднимать свое топливо, зажимая его между ладонями. Кусочки гнилого дерева и зеленого мха приставали к хворосту, и он выкусывал их зубами, как мог. Он пестовал пламя тщательно, но неловко. В пламени заключалась жизнь, и оно не должно было погибнуть. Теперь отлив крови от периферии тела вызвал дрожь, и он стал более неуклюжим. Большой кусок зеленого мха упал прямо на костер. Он попытался его вытолкнуть, но дрожащее тело заставило его дать слишком сильный толчок, и он развалил гнездо маленького костра, так что горящие травы и веточки рассыпались в разные стороны. Он старался сдвинуть их снова, но, несмотря на все напряжение его, дрожь продолжалась, и ветки бесполезно рассыпались. Каждая ветка в отдельности гасла, выбрасывая клуб дыма. Добыватель огня потерпел неудачу.
Он апатично посмотрел вокруг себя. Взгляд его случайно упал на собаку, сидевшую на снегу по ту сторону развалившегося костра. Собака беспокойно переминалась с ноги на ногу и с какой-то тоской раскачивалась взад и вперед.
Вид собаки внушил ему дикую мысль. Он вспомнил рассказ про человека, который, будучи занесен вьюгой, убил вола, влез в его тушу и таким образом спасся. Он убьет собаку и засунет руки в теплое тело, пока оцепенение не покинет их. Тогда он сумеет развести новый костер. Он заговорил с собакой, подзывая ее к себе. Но в его голосе прозвучала странная боязливая нотка, которая испугала животное, никогда прежде не слышавшее, чтобы человек говорил таким тоном. За этим что-то скрывалось, и собака почуяла опасность. Какую? Этого она не знала; но как-то где-то в ее мозгу выросло недоверие к человеку. Она опустила уши при звуке его голоса и стала казаться еще беспокойнее. Но подойти к человеку она не хотела. Он стал на четвереньки и пополз к собаке. Эта необычная поза опять-таки возбуждала подозрение, и собака слегка отодвинулась в сторону.
Человек на минуту присел на снег и попытался вернуть себе спокойствие. Затем зубами он натянул варежки и встал на ноги. Сперва он поглядел вниз, чтобы убедиться, что он действительно стоит на ногах: отсутствие чувствительности в ступнях разрывало связь между ним и землей. Уже самое его стоячее положение было способно сдернуть с собачьей души покров подозрений. А когда он заговорил повелительно – звуки напоминали удары хлыста, – собака оказала обычное повиновение и подошла к нему. Когда она приблизилась настолько, что ее можно было схватить, человек потерял самообладание. Он протянул руку к собаке и удивился, когда обнаружил, что руки его не могут схватить: пальцы не могли ни осязать, ни сгибаться. На мгновение он забыл, что они отморожены и замерзали все больше и больше. Все это произошло чрезвычайно быстро, и прежде чем животное успело ускользнуть, он обвил его тело руками. Затем он присел на снег, держа рычащую и отбивающуюся собаку.
Но этим и ограничивалось все, что он мог сделать: сидеть и держать ее тело в своих объятиях. Он понял, что собаку убить не может. Своими беспомощными руками он не мог ни держать нож, ни вытащить его из ножен, ни задушить животное. Он понял это, и собака отбежала далеко, все еще рыча и поджимая хвост. Она остановилась в сорока шагах и с любопытством наблюдала за ним, чутко насторожив уши. Человек поглядел на свои пальцы, затем стал хлопать руками по бедрам. Он проделывал это в течение пяти минут, и за это время сердце его накачало достаточно крови на периферию тела, чтобы прекратить дрожь. Но в кистях рук не появилось никакой чувствительности. У него было ощущение, словно они свисают, как гири.
Страх смерти, тупой и гнетущий, охватил его. Страх быстро обострился, когда он понял, что дело шло не только об отмороженных пальцах или о потере рук и ног. Вопрос шел о жизни и смерти, причем все шансы были против него. Это повергло его в панику. Он повернулся и побежал вверх по руслу реки, по старой, чуть заметной тропе. Собака присоединилась к нему и трусила следом за ним. Он бежал слепо, бесцельно, в таком страхе, какого не испытывал никогда в жизни.
Медленно пробираясь и спотыкаясь в снегу, он снова стал различать предметы: берега речки, голые осины и небо. Бег ободрил его. Он перестал дрожать. Быть может, если он будет бежать и дальше, ноги его оттают. Во всяком случае, если он отбежит достаточно далеко, он доберется до лагеря и до ребят. Несомненно, он лишится нескольких пальцев на руках и ногах, пострадает и лицо; но ребята позаботятся о нем и спасут, если он только добежит туда.
И другая мысль шевелилась в его мозгу: никогда ему не добраться до лагеря и до товарищей, слишком много миль до них, слишком уж он замерз и скоро совсем окоченеет. Он гнал эту мысль. Но она все настойчивей его преследовала, и он гнал ее снова, пытаясь думать о другом.
Он немало удивился возможности бежать на ногах, отмороженных до такой степени, что не чувствовал, как они прикасались к земле и несли тяжесть его тела. Ему казалось, точно он порхает над поверхностью, не касаясь земли. Однажды он где-то видел крылатого Меркурия и теперь подумал: не так ли чувствовал себя Меркурий, витая по воздуху.
Его план достижения лагеря имел один изъян: человеку не хватало выносливости. Несколько раз он оступался и, наконец, зашатался, наклонился и упал. Он попытался встать – и не смог. Он решил, что должен сесть и отдохнуть. Затем спокойно пойдет вперед. Посидев и отдышавшись, он заметил, что ему стало тепло и уютно. Он не дрожал, и даже казалось, что какой-то жар разлился по груди и всему туловищу. Однако, прикасаясь к носу или щекам, он ничего не чувствовал. Бег не дал им возможности оттаять; руки и ноги тоже не оттаяли. Затем ему пришло в голову, что замерзание должно распространиться на другие части тела. Он пытался подавить эту мысль, забыть о ней, думать о чем-нибудь другом. Он сознавал производимое ею паническое чувство, и оно его пугало. Но мысль все укреплялась и не исчезала, пока не вызвала в нем представления об окончательно замороженном теле. Этого он не выдержал и опять бегом понесся вдоль тропы. Затем умерил бег и зашагал, но скоро мысль о возрастающем замерзании заставила его снова побежать.
А собака все время бежала за ним по пятам. Когда он вторично упал, она обернула хвостом передние лапы и уселась прямо против него, глядя на него пристально и внимательно. Теплота и безопасность животного раздражали человека, и он проклинал до тех пор, пока она примирительно не опустила уши. На этот раз озноб овладел человеком скорее, чем прежде. Близок был конец его схватки с морозом; человек проигрывал. Холод заползал в его тело. Мысль об этом подстегнула его; но он пробежал не более ста шагов, споткнулся и растянулся во весь рост. Когда он отдышался и вернул себе самообладание, он присел и стал обдумывать, как встретить смерть с достоинством. Конечно, эта идея предстала ему в несколько иной форме. Его мысль сводилась к тому, что он до сих пор валял дурака, бегая, как цыпленок с отрезанной головой (таково было сравнение, пришедшее ему в голову). Итак, ему все равно предстояло замерзнуть – лучше, если он примет это пристойно. С этим новообретенным спокойствием пришли и первые признаки сонливости. «Это хорошая мысль, – подумал он, – проспать до смерти». Это походило на анестезию. Замерзнуть совсем не так плохо, как иные думают. Есть множество более страшных видов смерти.
Он представил себе, как ребята завтра найдут его тело. Неожиданно он увидел, что идет вместе с ними и отыскивает самого себя. Вместе с ними он обогнул поворот тропы и нашел самого себя лежащим в снегу. Он уже не принадлежал себе, ибо даже тогда он был вне своего тела и стоял вместе с товарищами, разглядывая самого себя. «В самом деле холодно», – думал он. Когда он вернется в Штаты, он сумеет рассказать людям, что такое мороз. Затем мысль его метнулась к старожилу с Серной речки. Он видел его совершенно отчетливо сидящим в тепле и уюте и курящим трубку.
– Твоя правда, старина. Твоя правда, – пробормотал человек, обращаясь к старожилу с Серной речки.
Затем он погрузился в какое-то спокойствие – оно казалось ему самым сладким сном во всей его жизни. Собака сидела, глядя на него и выжидая. Короткий день заканчивался долгими, медлительными сумерками. Костра не было, и никто его не разводил. Собака никогда в жизни не видела, чтобы человек сидел вот так на снегу и не разводил костра. По мере того как день угасал, жадная тоска по огню захватила ее и пересилила все чувства. Эта тоска заставила ее тихо заскулить и опустить уши в ожидании, что человек на нее накричит.