Но человек молчал. Немного погодя собака проскулила громче. А спустя еще некоторое время она подползла к человеку, почуяла запах мертвечины. Она ощетинилась и попятилась назад. Некоторое время она выла под звездами, весело плясавшими по холодному небу. Затем повернулась и побежала вверх по тропе – к стоянке, где, как она знала, были другие люди – те, что добывают огонь и пищу.
Пятно
Я теперь мало думаю о Стивене Маккэе, хотя прежде клялся его именем. Я уверен, что в те дни любил его больше родного брата. Но если еще когда-нибудь мне придется встретиться со Стивеном Маккэем – я не отвечаю за себя. Я не могу примириться с тем, что человек, с которым я делил пищу и одеяло и который вместе со мной перемахнул через Чилкутский перевал, повел себя так, как он. Я всегда считал Стива открытой душой, добрым товарищем, не знающим, что такое мстительность и злоба. Не буду больше никогда доверять своему суждению о людях. Еще бы! Я выходил этого человека, когда он лежал в тифу, мы вместе умирали с голоду у водоемов Стюарта; и он спас мне жизнь на Малом Лососе. И вот теперь, после стольких лет, проведенных вместе, я могу только сказать, что Стивен Маккэй – самый подлый человек, какого я когда-либо знал.
Мы пустились в путь на Клондайк в начале зимы 1897 года, слишком поздно, чтобы успеть перевалить через Чилкут до заморозков. Некоторое время мы протащили свой запас провианта на спинах, как вдруг пошел снег, и нам пришлось купить собак, чтобы совершить остальной путь на санях. Тогда-то мы и приобрели Пятно. Собаки были в цене, и мы заплатили за него сто десять долларов. На вид он этого стоил. Я говорю «на вид», ибо это была одна из самых красивых собак, каких я когда-либо видел. Он весил шестьдесят фунтов и казался отменной собакой для упряжки. Породы его мы так и не сумели определить. Он не был ни волкодавом, ни маламутской, ни гудзонской породы, хотя в нем было что-то от этих собак. И сверх того он походил на собак белых людей, ибо на одном боку, в самой середине желто-бурой спины – а эта окраска была основной, – у него имелось черное как уголь пятно величиной с донышко ведра. Вот почему мы назвали его Пятном.
Да, выглядел он хорошо. Когда он бывал «в форме», мускулы его выпирали. На вид он был самым сильным, самым понятливым животным, какое я когда-либо видел на Аляске. При взгляде на него думалось, что он способен перевозить больше груза, чем три собаки его веса. Быть может, это и так, хотя я никогда не видел, чтобы он это делал. Его ум был направлен не в ту сторону. Воровал и жульничал он в совершенстве. Он обладал просто поразительным инстинктом – угадать, что предстоит работа, и умело от нее увильнуть. Он был почти гениален в том, чтобы как раз в нужную минуту потеряться и потом опять найтись. Но когда доходило до дела, всякая понятливость покидала его, и он превращался в какую-то массу такого глупого трясущегося мяса, что при взгляде на него сердце обливалось кровью.
Иногда мне казалось – это была не глупость; подобно некоторым известным мне людям, он был слишком умен, чтобы работать. Я не удивляюсь, что при помощи этой своей сметки он все время брал верх над нами. Может быть, он все точно рассчитал и решил, что время от времени трепка без работы лучше, чем постоянная работа без трепки. Он был достаточно умен для такого расчета. Говорю вам, я сидел и глядел этой собаке в глаза, пока мурашки не забегали у меня по спине и спинной мозг не стал бродить как дрожжи, – такой ум светился в этих глазах. Я не могу подобрать для него подходящее выражение. Это не поддается описанию обычными словами. Я видел – и этого довольно. Порой при этом казалось, точно заглядываешь в человеческую душу; а то, что я там увидел, испугало меня и пробудило во мне различные мысли… о перевоплощении и т. п. Уверяю вас, я почувствовал что-то большое в глазах этой собаки. В них светилась какая-то весть, но я сам был недостаточно велик, чтобы уловить ее. Что бы там ни было (я знаю, меня сочтут сумасшедшим) – что бы там ни было, но оно сбивало меня с толку. Я не могу дать ни малейшего понятия о том, что я увидал в глазах этого животного: дело было не в блеске и не в окраске; там было что-то мерцающее, движущееся, уходящее вглубь, в то время как самые глаза не двигались. Мне кажется, что я никогда не видел, как оно двигалось, я только чувствовал, что оно движется. Это было выражение. Вот что это было! И на меня оно производило впечатление движения. Нет! Это не походило на простое выражение; тут было нечто большее. Я не знаю, что это было. Но все равно оно возбуждало во мне чувство какого-то родства, или, точнее, родства равного с равным. Эти глаза никогда не умоляли, как глаза оленя: они вызывали на поединок. Нет, это был и не вызов, а спокойное утверждение равенства. И я не думаю, что это было преднамеренно. Я полагаю, с его стороны это было бессознательно. Оно было там, потому что было, и невольно просвечивало. Нет, я не хочу сказать «просвечивало». Оно не светилось, оно двигалось. Я знаю, что говорю бестолково, но если бы вы заглянули в глаза этого животного так же, как я, то вы бы поняли. Стив испытывал то же чувство, что и я.
Между прочим, однажды я хотел убить Пятно: этот пес ни на что не годился. Но мне это не удалось. Я повел его в кусты, и он шел за мной медленно и неохотно. Он знал, что его ждет. Я остановился на удобном месте, наступил ногой на веревку и выхватил свой большой «кольт». А собака сидела и глядела на меня. Уверяю вас, она не молила о пощаде. Она только глядела. И я увидел целую массу непонятных вещей, которые двигались – да, двигались в этих глазах. Фактически я не видел, как они двигались; я думал, что вижу, ибо, как сказано, я, вероятно, только чувствовал их. И я хочу сказать вам напрямик, что это было выше моих сил. Это напоминало убийство человека – сознательного, храброго человека, который прямо глядел в ваше дуло, как бы говоря: «Кто из нас боится?» Тогда весть казалась такой близкой, что я, вместо того чтобы быстро спустить курок, остановился и смотрел, не сумею ли я эту весть уловить. Вот она, была тут, прямо передо мною, мелькала то тут, то там в этих глазах. И тут уже было слишком поздно. Я был испуган. Я дрожал всем телом и в желудке ощущал странное содрогание, доводившее меня до морской болезни. Я все сидел и глядел на этого пса, а он – на меня, пока мне не стало казаться, что я схожу с ума. Хотите знать, что я сделал? Я бросил оружие на землю и побежал обратно к стоянке. Стив поднял меня на смех. Но я обращаю ваше внимание: через недельку Стив повел Пятно в лес с той же самой целью и вернулся один, а немного погодя притащился и Пятно.
Как бы то ни было, Пятно не хотел работать. Мы заплатили за него сто долларов из последних денег; а он не хотел работать. Он даже не хотел натягивать постромки. Стив поговорил с ним по душам в первый же раз, когда мы запрягли его, а он вроде как бы содрогался – и только. Ни вот настолько он не налег на постромки. Стоял неподвижно и дрожал, как желе. Стив хлестнул его плеткой. Он взвизгнул, но не тронулся с места. Стив хлестнул его снова, немного сильнее, и он завыл правильным протяжным волчьим воем. Тогда Стив взбесился и всыпал ему хорошенько. Я прибежал бегом из палатки.
Я заметил Стиву, что он жестоко обращается с собакой, и у нас произошла размолвка – первая в жизни. Он бросил плетку на снег и ушел в бешенстве. Я поднял ее и приступил к делу. Пятно дрожал, извивался и припал к земле, раньше чем я успел взмахнуть плеткой, а после первого удара он завыл, как осужденная душа. Затем он лег в снег. Я погнал остальных собак, и они потащили его вперед, в то время как я лупил его плетью. Он повернулся на спину и потащился таким образом, перебирая всеми четырьмя лапами и воя так, точно его пропускали через мясорубку. Стив вернулся и высмеял меня, а я попросил у него извинения за свои слова.
Не было способа извлечь какую-нибудь работу из этого Пятна: при этом он был самым свински прожорливым псом, какого я когда-либо видел. А сверх того это был искуснейший вор. Обмануть его было невозможно. Не раз мы за завтраком оставались без солонины, ибо Пятно успевал нас предупредить. И именно из-за него мы едва не умерли с голоду у верховьев Стюарта. Он изобрел способ пробраться в нашу яму с провизией. Чего он не мог сожрать, то доедала остальная свора. Но он был беспристрастен: он крал у всякого. Это был беспокойный пес, постоянно рыскавший повсюду. На пять миль в окружности не было стоянки, на которую бы он не совершил набега. Хуже всего было то, что люди всегда приходили к нам за оплатой его счетов. Это было справедливо (ибо таков был закон той страны), но очень тяжело для нас – особенно зимой на Чилкуте, когда нам приходилось разоряться – платя за целые окорока и грудинки, которых мы никогда не ели. Он умел также сражаться, он умел делать все, кроме работы. Он никогда не провез ни одного фунта, а вместе с тем был главарем всей своры. Он как бы воспитывал остальных собак, тренируя их так, что всегда то та, то другая носила свежие следы его зубов. Но он был не только забиякой. Он не боялся ни одного четвероного существа: я видел, как он один входил в середину чужой своры и, никого не задирая, накладывал лапу на всю пищу. Сказал ли я вам, какой это был едок? Однажды я поймал его на том, как он пожирал плетку. Истинная правда! Он начал с ремня, а когда застал его, он уже дошел до рукоятки и продолжал есть.
Но выглядел он великолепно. Под конец первой недели мы продали его полиции за семьдесят пять долларов. У них имелись опытные погонщики собак, и мы знали, что, когда он пробежит шестьсот миль до Доусона, он станет хорошей упряжной собакой. Я говорю, мы знали, ибо лишь недавно познакомились с Пятном. Немного погодя мы уже не были настолько самонадеянны, чтобы знать что-либо, к чему он имел касательство. Через неделю, поутру, мы были разбужены свирепой собачьей дракой. Это вернулся Пятно и разносил в клочья всю свору. Могу вас уверить, что в то утро мы позавтракали в довольно-таки подавленном состоянии духа. Но через два часа мы несколько ободрились, когда продали его казенному курьеру, отправлявшемуся в Доусон с правительственными депешами. Пятно пробыл в отсутствии всего три дня – и, по обыкновению, отпраздновал свое возвращение дракой.