шине груза началась собачья ссора – между Пилатом, лежавшим подле большого ящика, и белошерстным чудовищем, принадлежавшим одному из индейцев. Ссора вовсе не была шумной. Псы только ворчали друг на друга издали, тявкая один на другого через большие промежутки; знаете, как будто переругиваясь: «Не посмеешь!» – «Нет посмею!» Шум был несносен, но все же можно было слышать голос миссионера.
Было нелегко добраться до обеих собак, разве только с другой стороны кучи. Но на той стороне, видите ли, никого не было, так как все следили за церемонией. Даже и тогда все сошло бы благополучно, если бы капитан не запустил в собак дубиной. Это-то и испортило все дело. Заметьте – если бы капитан не бросил этой дубины, ничего бы не произошло.
Миссионер как раз дошел до того места, где говорится: «В болезни и здравии» и «до тех пор, пока смерть нас не разлучит». И как раз в этот момент капитан бросил палку. Она попала в Пилата, и в этот самый момент белая скотина бросилась на него. Причиной была палка. Тела собак ударились о ящик, и он начал медленно скользить вниз с кучи багажа. Нижним концом вперед. Это был большой продолговатый ящик, и он скользил медленно, пока не стал вертикально, и тогда стремительно понесся вниз. Зрители с этой стороны круга едва-едва успели отскочить. Золотой Луч и граф, на той стороне круга, стояли лицом прямо к ящику; я и миссионер – спиной. Ящик упал, по-видимому, с высоты десяти футов и ударился о палубу узким концом.
Теперь вспомните, что никто из нас не знал о смерти Дэйва Уолша. Мы думали, что он едет на «Глендейле» по направлению к Доусону. Миссионер отскочил в сторону, так что Золотой Луч оказалась прямо против ящика, когда тот грохнулся. Все произошло как на сцене. И нарочно нельзя было лучше выдумать. Он ударился концом, нижним концом, и вся крышка ящика отлетела. И из него выпал Дэйв Уолш, наполовину завернутый в одеяло, а его желтые кудри развевались и ярко сверкали на солнце. Стоя на ногах, он кинулся прямо к Золотому Лучу. Она не знала, что он умер, но ошибиться было невозможно – ведь он два дня простоял на древесном заторе; ясно было, что он встал прямо из гроба, чтобы потребовать ее себе. Возможно, что она так и подумала. Как бы то ни было – она застыла, словно оцепенела, и не могла пошевелиться. Она как будто увяла и глядела на Дэйва Уолша, пришедшего за ней. И он взял ее. Казалось, точно он простер к ней руки; но, так или иначе, они вместе упали на палубу. Мы должны были оттащить труп Дэйва Уолша, чтобы добраться до нее. Она упала в обморок, но было бы лучше, если бы она никогда от этого обморока не очнулась. Ибо, придя в себя, она начала кричать, как кричат сумасшедшие. Она кричала часами, пока не выбивалась из сил.
О да, она выздоровела. Вы видели ее вчера и знаете, насколько она выздоровела. Она, правда, не буйная, но живет во мраке. Она думает, что поджидает Дэйва Уолша, и действительно ждет его в бараке, который он для нее выстроил. Теперь она уже не изменяет ему. Вот уже девять лет, как она хранит верность Дэйву Уолшу, и, по-видимому, будет верна ему до гроба…
Лон Мак-Фейн отвернул край одеяла и приготовился залезть под него.
– Мы каждый год доставляем ей провиант и вообще не выпускаем ее из виду, – прибавил он. – Однако вчера ночью она впервые меня узнала.
– Кто это «мы»? – спросил я.
– О, – был ответ, – граф, старый Виктор Шове и я. Знаете, мне кажется, что граф единственный, кто действительно огорчен этим. Дэйв Уолш никогда не знал, что она ему изменила. А она не страдает. Ее безумие милостиво к ней.
Я молча пролежал минуту под одеялом.
– А граф все еще здесь, в стране? – спросил я. Ответа не было. Я услышал мерное дыхание и понял, что Мак-Фейн уснул.
Исчезновение Маркуса О’Брайена
– Суд постановил, чтобы вы очистили лагерь… обычным способом, сэр, обычным способом…
Судья Маркус О’Брайен был рассеян, и Муклук Чарли толкнул его под ребра.
Маркус О’Брайен прочистил горло и продолжал:
– Принимая во внимание тяжесть преступления, сэр, а также смягчающие обстоятельства, суд постановил выдать вам продовольствия на три дня. Этого, полагаю, будет довольно.
Джек из Аризоны бросил мрачный взгляд на Юкон. Это был набухший поток шоколадного цвета, в милю шириной и Бог знает какой глубины. Берег, на котором он стоял, обычно возвышался футов на двенадцать над уровнем воды; но теперь река бурлила у самого края, каждое мгновение отхватывая по кусочку береговой полосы. Эти кусочки попадали в разверстые пасти целой армии коричневых бурлящих волн и исчезали в них. Еще несколько дюймов, и Ред Кау будет затоплен.
– Этого мало, – сказал Джек из Аризоны с горечью. – На три дня – этого слишком мало.
– Такой же случай был с Манчестером, – с важностью возразил Маркус О’Брайен. – Он не получил никакого провианта.
– И его останки были найдены, наполовину обглоданные собаками, – был ответ Джека из Аризоны. – К тому же он ничем не был вызван на убийство. Джо Диве ничего не сделал, даже не пикнул. Только потому, что желудок у Манчестера был не в порядке, он набросился на того и укокошил. Вы поступаете со мной не по чести, О’Брайен. Я говорю вам это напрямик. Дайте мне провианта на неделю, и я берусь выиграть игру. С трехдневным пайком я погибну.
– А зачем вам было убивать Фергюсона? – спросил О’Брайен. – Я не могу больше терпеть эти ничем не вызванные убийства, и они должны прекратиться. Ред Кау не настолько изобилует населением. Это хороший лагерь, и здесь прежде никогда не было убийств. Теперь они стали эпидемическими. Мне жаль вас, Джек, но следует показать пример другим. Фергюсон не провоцировал вас настолько, чтобы быть убитым.
– Провоцировал! – фыркнул Джек из Аризоны. – Я говорю вам, О’Брайен, вы этого не понимаете. В вас нет ни на грош артистического чутья. За что я убил Фергюсона? А зачем Фергюсон пел: «Я хотел бы птичкой, птичкой быть»? Вот что я желал бы знать! Ответьте мне на это. Зачем он пел: «птичкой, птичкой»? Одной «птички» было бы совершенно достаточно. Одну птичку я бы мог вынести. Но нет! Ему непременно нужно было спеть о двух птичках. Я дал ему шанс на спасение. Я подошел к нему самым наивежливейшим образом и учтиво попросил его упразднить одну птичку. Я просил его. Есть свидетели, которые подтверждают это.
– А у Фергюсона голосок был не соловьиный, – сказал кто-то из толпы.
О’Брайен обнаружил нерешительность.
– Разве человек не может иметь артистическое чутье? – вопрошал Джек из Аризоны. – Я предупреждал Фергюсона. Я насиловал свою природу, продолжая слушать его «птичек». Еще бы! Есть такие тонкие и чуткие любители музыки, которые и не по такому еще поводу укокошат. Я готов заплатить за свою артистическую чувствительность. Я могу выпить лекарство и облизать ложку; но провиант на три дня – это уж через край. Вот и все. Прошу зарегистрировать мою кончину. Приступайте к погребению.
О’Брайен все еще колебался и вопросительно поглядел на Муклук Чарли.
– Я сказал бы, судья, что провиант на три дня – это малость строговато, – заметил тот. – Но вы заведуете представлением. Когда мы избрали вас судьею в этом суде, мы согласились подчиняться вашим решениям, и мы, видит Бог, делали так и продолжаем так делать.
– Может быть, я был немного крут, Джек, – сказал О’Брайен, как бы извиняясь. – Я так раздражен всеми этими убийствами. Я согласен дать вам недельный провиант.
Он откашлялся с важностью настоящего магистрата и быстро оглядел окружающих.
– А теперь нам лучше всего пойти и закончить дело. Лодка готова. Вы, Леклер, пойдите и возьмите провиант. Остальное мы установим после.
Джек из Аризоны поглядел на него с благодарностью и, пробормотав что-то насчет «проклятых птичек», сел в лодку, которая неугомонно терлась о берег. Это был большой ялик из грубых сосновых досок, сделанных вручную из распиленных деревьев с берегов озера Линдерман, на несколько сотен миль выше, у подножия Чилкута. В лодке лежала пара весел и постель Джека. Леклер принес провиант, увязанный в мучной мешок, и бросил его в лодку. При этом он прошептал:
– Я отмерил тебе по чести, Джек. Он сам тебя вызвал на это.
– Отчаливай! – крикнул Джек из Аризоны.
Кто-то отвязал причал и швырнул его в лодку. Поток подхватил лодку и, кружа, умчал ее. Убийца не возился с веслами, довольствуясь тем, что сидел на кормовой скамейке и скручивал папиросу. Кончив, он чиркнул спичкой и зажег папиросу. Наблюдавшие с берега могли видеть тонкие клубы дыма. Они оставались на берегу, пока лодка не скрылась за поворотом на полмили ниже. Правосудие совершилось.
Граждане лагеря Ред Кау издавали законы и приводили в исполнение приговоры без проволочек, являющихся признаком мягкотелой цивилизации. На Юконе не было другого закона, кроме того, который они сами для себя издавали. Они были принуждены издать его для себя. То были ранние дни, когда процветал Ред Кау, – 1887 год, когда Клондайк с его гонками людских толп за заявками был весь в будущем. Люди из Ред Кау даже не знали, расположен ли их лагерь в штате Аляска или на Северо-Западной территории; дышали ли они под сенью «звезд и полос» или британского флага. Ни один исследователь никогда не забредал туда, чтобы указать им долготу и широту, под которыми они находились. И поскольку речь шла о государственной власти – они не знали, кому принадлежала эта власть. Что же касается закона – то это была совершенно девственная страна.
Они создали свои собственные законы; законы эти были очень просты. Юкон выполнял их декреты. На две с лишним тысячи миль ниже Ред Кау Юкон впадал в Берингово море в виде дельты шириною в сотню миль. Каждая из этих двух тысяч миль лежала в абсолютно дикой стране.
Правда, там, где Поркьюпайн впадает в Юкон, по ту сторону Полярного круга, имелся торговый пункт Компании Гудзонова залива. Но до него было много сотен миль. Ходили также слухи, что еще на много сотен миль дальше находились миссии. Однако это были только слухи. Люди из Ред Кау никогда там не бывали. Они вступали в пустынную страну через Чилкут и верховья Юкон.