[95]. В данном случае потоп олицетворялся Порпортуком. При каждой новой ссуде он все более откровенно глядел на нее как собственник и чувствовал, как в нем закипает давнишний огонь.
Но Эл-Су не обращала на него внимания. Не смотрела она и на белых людей, которые хотели обвенчаться с нею в миссии по всем правилам – с обручальным кольцом, священником и Библией. Ибо на станции Танана жил юноша Акун, человек ее крови, ее племени, ее деревни. Он был силен и красив – так ей казалось, – славный охотник, побывавший в далеких странах, и очень бедный. Он повидал много неведомых мест: ходил и в Ситку, и в Соединенные Штаты, пересек континент до Гудзонова залива и обратно и на тюленебойном корабле плавал в Японию и в Сибирь.
Вернувшись с поисков золота в Клондайке, он пришел, как обычно, в большой дом, чтобы дать отчет старому Клаки-На о том мире, который он видел. И тут он впервые увидел Эл-Су, через три года после ее возвращения из миссии. С тех пор Акун перестал странствовать. Он отказался от двадцати долларов в день: их он раньше зарабатывал как лоцман на больших пароходах. Он немного охотился и ловил рыбу, но никогда не отходил далеко от Тананы и бывал в большом доме часто и подолгу. И Эл-Су сравнила его со многими людьми и нашла, что он хорош. Он пел ей песни, горел и пылал, пока вся станция Танана не узнала, что он ее любит. А Порпортук только осклабился и ссужал все больше денег на содержание большого дома.
И настал предсмертный пир Клаки-На. Он сидел за столом, в горле его была смерть, и он не мог утопить ее в вине. Смех и шутки ходили вокруг стола, и Акун рассказал историю, после которой смех отразился в стропилах громким эхом. За столом не было ни слез, ни вздохов. Клаки-На должен был умереть, как жил, и никто не знал этого лучше, чем Эл-Су, с ее аристократическим чутьем. Вся хвастливая ватага была налицо, и, как в былые дни, здесь находились три обветренных моряка, только что совершивших длинный рейс по Ледовитому океану, – единственные оставшиеся в живых из экипажа в двадцать семь человек. За спиной Клаки-На стояли пятеро стариков – все, что осталось у него из рабов его молодости. Со слезящимися глазами следили они за его желаниями, наполняя его стакан онемелыми руками или хлопая его по спине между лопаток, когда смерть ерзала у него в горле и он начинал кашлять и задыхаться.
Это была бурная ночь, и по мере того как часы уходили, а вокруг стола становилось веселее и шумнее, смерть все сильнее начинала ерзать в горле Клаки-На. Тогда он послал за Порпортуком. И Порпортук пришел с мороза, чтобы взглянуть неодобрительным взором на стол с яствами и винами, за которые он заплатил. Но когда его взгляд скользнул по ряду зардевшихся лиц до дальнего конца стола и Порпортук увидел лицо Эл-Су, огонь вспыхнул в его глазах, и на мгновение неодобрение исчезло.
Для него очистили место рядом с Клаки-На и поставили перед ним стакан. Клаки-На своими руками наполнил стакан жгучим напитком.
– Пей! – крикнул он. – Разве это не приятно?
И глаза Порпортука стали маслеными, когда он кивнул головой и причмокнул губами.
– Когда пил ты такое вино в своем доме? – спросил Клаки-На.
– Я не отрицаю, что это питье приятно моему старому горлу, – отвечал Порпортук и запнулся, не окончив фразы.
– Но оно стоит слишком дорого, – загремел Клаки-На, оканчивая фразу за него.
Порпортук поморщился, ибо смех прокатился по всему столу.
Его глаза засверкали злобным огнем.
– Мы вместе были мальчишками, однолетками, – сказал он. – В твоем горле смерть. А я все еще жив и здоров.
Зловещий ропот поднялся среди гостей. Клаки-На закашлялся и стал задыхаться, а старые слуги хлопали его по спине между лопаток. Он приподнялся, ловя воздух, и махнул рукой, чтобы прекратить шум.
– Ты жалел огня в своем доме, потому что дрова стоили дорого! – крикнул он. – Ты жалел жизни. Жизнь стоит слишком дорого, и ты не захотел заплатить настоящую цену. Твоя жизнь была словно хижина, в которой погас огонь и на полу нет постели. – Он дал рабу знак наполнить стакан и поднял его. – А я жил. И мне было так тепло в жизни, как тебе никогда не бывало. Правда, ты проживешь долго. Но самые долгие ночи – это те, когда холодно, когда человек не спит и дрожит. Мои ночи были коротки, но я спал в тепле.
Он осушил свой стакан. Дрожащая рука раба не успела подхватить стакан, и он упал на пол. Клаки-На откинулся назад, тяжело дыша и следя за тем, как опрокидывались стаканы у губ гостей, а его собственные губы слегка улыбались в ответ на их рукоплескания. По его знаку двое рабов попытались поддержать его, чтобы он снова мог сидеть прямо. Но они были слабы, а его тело было могучего сложения, и четверо стариков спотыкались и шатались, помогая ему подняться.
– Но жить надо не так, как мы с тобой, – продолжал он. – У нас есть сегодня другое дело, Порпортук. Долги – это беда, и мне не посчастливилось с тобой. Что с моим долгом и как он велик?
Порпортук порылся в своем кошельке и вынул запись. Он пригубил стакан и начал:
– Вот счет от августа 1889 года на триста долларов. Проценты не были уплачены. Вот счет от следующего года на пятьсот долларов; этот счет был включен в другой, написанный два месяца спустя, на тысячу долларов. Затем идет счет…
– Брось все эти счета! – нетерпеливо крикнул Клаки-На. – От них у меня кружится голова и все, что в ней находится. Говори всю сумму! Сколько там всего?
Порпортук справился в своих записях.
– Пятнадцать тысяч девятьсот шестьдесят семь долларов и семьдесят пять центов, – прочитал он с точностью.
– Пусть будет шестнадцать тысяч, пусть будет шестнадцать, – сказал Клаки-На великодушно. – Неровные числа всегда меня путают. А теперь, – для того-то я и послал за тобой, – напиши мне новый счет на шестнадцать тысяч, который я сейчас и подпишу. Я ничего не понимаю в процентах. Ставь сколько хочешь и считай за мной уплату на том свете, когда мы встретимся у костра Великого Отца всех индейцев. Тогда будет уплачено по твоему счету. Это я тебе обещаю. Даю тебе слово Клаки-На.
Порпортук выглядел ошарашенным, а раздавшийся хохот потряс стены.
Клаки-На поднял руки.
– Нет, – крикнул он. – Это не шутка. Я говорю совершенно серьезно. Потому-то я и послал за тобой, Порпортук. Пиши счет.
– Я не веду дел с загробным миром, – медленно ответил Порпортук.
– Разве ты не надеешься встретиться со мною перед лицом Великого Отца? – спросил Клаки-На. Затем он прибавил: – Я там буду наверное.
– Я не веду дел с загробным миром, – кисло повторил Порпортук.
Умирающий поглядел на него с чистосердечным удивлением.
– Я ничего не знаю о том свете, – объяснил Порпортук. – Я делаю дела в этом мире.
Лицо Клаки-На прояснилось.
– Это происходит от холодных ночей, – засмеялся он. Он подумал некоторое время и затем произнес: – Ты должен получить свою плату в этом мире. У меня остался этот дом. Возьми его и сожги счет вот на этой свечке.
– Это старый дом, который не стоит таких денег, – отвечал Порпортук.
– У меня есть еще прииск на Твистэд Сэгмоне.
– Он никогда не стоил того, чтобы его разрабатывать, – был ответ.
– А моя часть в пароходе «Коюкук». Я – в половинной доле.
– Он лежит на дне Юкона.
Клаки-На изумился.
– Верно. Я и забыл. Это случилось прошлой весной во время ледохода.
Он углубился в размышления, и в это время никто не прикасался к стаканам: все ждали, что он скажет.
– В таком случае выходит так, что я должен тебе сумму, которую не могу уплатить… на этом свете.
Порпортук кивнул головой и поглядел на конец стола.
– В таком случае выходит так, что ты слабый делец, Порпортук, – лукаво сказал Клаки-На.
Но Порпортук дерзко ответил:
– Нет, здесь есть еще нетронутое обеспечение.
– Как? – воскликнул Клаки-На. – У меня есть еще имущество? Назови его, и оно твое, а мы квиты.
– Вот оно! – Порпортук указал на Эл-Су.
Клаки-На не понял. Он посмотрел на тот конец стола, протер глаза и посмотрел снова.
– Твоя дочь, Эл-Су. Ее я возьму – и квиты. Я сожгу все эти записи вот на этой свечке.
Широкая грудь Клаки-На заходила вверх и вниз.
– Ха-ха! Вот так штука, хо-хо-хо! – гомерически захохотал он. – Это ты-то, с твоей холодной постелью и дочерьми, которые годятся в матери Эл-Су! Ха-ха-ха!
Он стал кашлять и задыхаться, и рабы хлопали его по спине.
– Ха-ха-ха! – начал он снова и захлебнулся в новом пароксизме смеха.
Порпортук терпеливо подождал, прихлебывая из своего стакана и изучая двойной ряд лиц за столом.
– Это не шутка, – сказал он наконец. – Я говорил серьезно.
Клаки-На протрезвился и поглядел на него, затем потянулся за стаканом, но не смог его взять. Раб подал ему стакан, и он швырнул его вместе с содержимым в лицо Порпортука.
– Вышвырните его вон! – загремел Клаки-На, обращаясь к сотрапезникам, напряженно выжидавшим, как стая собак на своре. – И выкатайте его в снегу!
Когда обезумевшая ватага пронеслась мимо него на улицу, он подал знак рабам, и четверо трясущихся стариков подняли его на ноги навстречу возвращавшимся кутилам. Он стоял во весь рост и предложил им тост за короткую ночь, в которую тепло спится.
Не потребовалось много времени, чтобы определить имущественное положение Клаки-На. Эл-Су пригласила на помощь Томми, маленького англичанина, чиновника торгового пункта. Не было ничего, кроме долгов, неоплаченных счетов, заложенного имущества и имущества не заложенного, но ничего не стоящего. Держателем заемных писем и залогов являлся Порпортук. Томми неоднократно называл его разбойником, когда проверял процентные начисления.
– Разве это не долг, Томми? – спросила Эл-Су.
– Это грабеж! – отвечал Томми.
– Все равно это долг, – настаивала она.
Прошли зима и ранняя весна, а претензии Порпортука все еще оставались неоплаченными. Он часто виделся с Эл-Су и напоследок указал ей, как уже указывал ее отцу, тот способ, каким долг может быть погашен. К тому же он приводил с собой старых шаманов, которые расписывали ей вечные муки, угрожавшие ее отцу, если долг не будет заплачен. Однажды, после одного из таких убеждений, Эл-Су сделала Порпортуку окончательное заявление.