– Я скажу тебе две вещи, – проговорила она. – Во-первых, я не буду твоей женой. Запомни это. А во‐вторых, тебе будут уплачены до последнего цента все шестнадцать тысяч.
– Пятнадцать тысяч девятьсот шестьдесят семь долларов семьдесят пять центов, – поправил Порпортук.
– Мой отец сказал – шестнадцать тысяч, – был ответ. – Тебе будет заплачено.
– Каким образом?
– Я еще не знаю, но я найду способ. Теперь иди и не надоедай мне больше. Иначе… – она запнулась, – иначе я велю снова вывалять тебя в снегу, как только выпадет первый снег.
Это было еще ранней весной, а немного погодя Эл-Су изумила всю округу. Пронесся слух вверх и вниз по Юкону, от Чилкута до дельты, от стоянки к стоянке, до самых дальних бивуаков, что в июне, когда пойдет лосось, Эл-Су, дочь Клаки-На, будет продавать себя с публичного аукциона, чтобы уплатить долг Порпортуку. Тщетны были все усилия разубедить ее. Миссионер от Св. Георгия спорил с нею, но она возразила:
– Только долги по отношению к Богу уплачиваются на том свете. Долги человеческие принадлежат этому миру, и в этом мире их надо платить.
Акун спорил с нею; но она возразила:
– Я люблю тебя, Акун; но честь выше, чем любовь; а кто я, чтобы позорить своего отца?
Сестра Альберта приехала от Св. Креста на первом же пароходе, но ничего не добилась.
– Мой отец бродит по пустому и нескончаемому лесу, – говорила Эл-Су, – и не перестанет бродить, рыдая вместе с осужденными душами, пока долг не будет заплачен. Только и только тогда сумеет он войти в дом Великого Отца.
– И ты веришь в это? – спросила сестра Альберта.
– Не знаю, – отвечала Эл-Су. – Но такова была вера моего отца.
Сестра Альберта недоверчиво пожала плечами.
– Кто знает? Может быть, все то, во что мы верим, существует на деле, – продолжала Эл-Су. – Почему бы и нет? Тот свет для вас будет с небом и с арфами… потому что вы верили в небо и арфы; для моего отца тот свет будет большим домом, где он всегда будет сидеть за столом и пировать вместе с Богом.
– А ты? – спросила сестра Альберта. – Каков твой загробный мир?
Эл-Су запнулась только на мгновение.
– Я хотела бы понемногу и того и другого, – сказала она. – Мне приятно было бы видеть и ваше лицо, и лицо моего отца.
Время аукциона наступало. Станция Танана в это время была густо населена. Племена, по обычаю, собирались там, чтобы ожидать, когда лосось двинется, и проводили время в пляске, играх, торговле и сплетнях. Кроме того, тут, как всегда, было немало белых авантюристов, торговцев, золотоискателей и вдобавок большое количество белых, приехавших из любопытства поглазеть на необычное зрелище.
Весна запоздала, и лососи не шли. Эта отсрочка только разожгла интерес. Затем, в самый день аукциона, положение стало напряженным из-за Акуна. Он встал и сделал публичное и торжественное заявление, что всякий, кто купит Эл-Су, немедленно погибнет. Он потряс своим винчестером, чтобы показать, какой смертью этот смельчак погибнет. Эл-Су очень рассердилась на это; но он не захотел с ней разговаривать и отправился на пункт, чтобы запастись свежими боевыми припасами.
Первый лосось был пойман в десять часов вечера, и в полночь аукцион начался. Он происходил на нагорном берегу Юкон. Солнце находилось, как полагалось, на севере – как раз под горизонтом, и небо было зловеще красного цвета. Большая толпа собралась вокруг стола и двух стульев, стоявших на краю откоса. В передних рядах стояло большое количество белых и несколько вождей. Особенно обращал на себя внимание Акун с ружьем в руке. Томми, по просьбе Эл-Су, изображал оценщика, но она сама сказала вступительную речь и описала продающийся товар. Она была в туземном, по-варварски роскошном наряде дочери вождя и стояла на стуле, чтобы удобнее было ее разглядывать.
– Кто желает купить жену? – спросила она. – Поглядите на меня. Мне двадцать лет; я – девушка. Буду хорошей женой тому, кто меня купит. Если это будет белый, я начну одеваться по моде белых женщин; если индеец, то я оденусь, как… – она минуту поколебалась, – как туземка. Я умею сама кроить свои платья, шить, стирать, штопать. Меня восемь лет учили этому в миссии Св. Креста. Я умею читать и писать по-английски и играть на органе. Кроме того, я знаю арифметику и… немножко алгебру. Достанусь я тому, кто даст больше, и выдам ему купчую на себя. Я забыла сказать, что хорошо пою и никогда в жизни не болела. Вешу я сто тридцать два фунта. Отец мой умер, и у меня нет родных. Кто хочет меня купить?
Она оглядела толпу с какой-то пламенной дерзостью и сошла на землю.
Затем, по предложению Томми, она снова встала на стул, а сам он взобрался на другой и открыл аукцион.
Вокруг Эл-Су стали четверо рабов ее отца. Они скрючились от старости и паралича – представители старого поколения, бесстрастно следящие за безумством молодой жизни. Спереди толпы было несколько королей из Эльдорадо и бонанцы с Верхнего Юкона, а рядом с ними, на костылях, распухшие от цинги, стояли два убогих золотоискателя. Из середины толпы, высунувшись благодаря избытку живости, выглядывало дикими глазами лицо индеанки из далеких верховий Тананы; случайно забредший с побережья индеец из племени ситка стоял бок о бок со стиксом с озера Ле-Барж, а дальше было полдюжины сбившихся в кучу вояжеров из Французской Канады. Издали доносился слабый писк лесных птиц, вивших гнезда. Ласточки кружились над головами, поднимались с мирной поверхности Юкона, и пел реполов. Изогнутые лучи спрятавшегося солнца сияли сквозь высоко поднявшийся дым от лесов, горевших за тысячу миль, и окрашивали небо в мрачный красный цвет, так что земля казалась красной от отраженного света. Это красное сияние озаряло все лица и делало все нереальным.
Предложения сначала шли туго. Индеец из племени ситка, который был нездешним и прибыл только за полчаса, тихим голосом, как бы по секрету, предложил сто долларов и был очень удивлен, когда Акун с ружьем в руке угрожающе повернулся к нему. Аукцион шел медленно. Индеец-рулевой из Тоцикакаты предложил сто пятьдесят, и несколько времени спустя игрок, выселенный с верховьев, поднял цену до двухсот. Эл-Су была раздосадована; ее гордость – задета; но единственным результатом было то, что глаза ее еще более дерзко впились в топу.
Среди зрителей произошло смятение, когда Порпортук протиснулся вперед.
– Пятьсот! – предложил он громким голосом; затем с гордостью огляделся, чтобы убедиться в произведенном эффекте.
Он намеревался пустить в ход свое огромное богатство, как дубину, которая оглушила бы всякую конкуренцию. Но один из вояжеров, глядя на Эл-Су сверкающим взором, повысил цену на одну сотню.
– Семьсот! – быстро отпарировал Порпортук.
И с такой же быстротой раздалось «Восемьсот!» из уст вояжера.
Тогда Порпортук снова взмахнул своей дубиной.
– Тысяча двести! – гаркнул он.
С разочарованным видом вояжер сдался. Никаких предложений не было. Томми старался вовсю, но не мог выжать ни одного предложения.
Эл-Су заговорила с Порпортуком:
– Хорошо было бы, Порпортук, если бы ты взвесил свое предложение. Разве ты забыл, что я сказала тебе? Я никогда не буду твоей женой.
– Это публичный аукцион, – возразил он. – Я куплю тебя по всем правилам. Я предложил тысячу двести долларов. Ты пошла дешево.
– Чертовски дешево! – закричал Томми. – Что из того, что я аукционер? Это не мешает мне торговаться. Я даю тысячу триста!
– Тысяча четыреста! – сказал Порпортук.
– Я куплю вас, чтобы вы были моей… моей сестрой, – шепнул Томми Эл-Су. Затем он громко крикнул: – Тысяча пятьсот!
На двух тысячах вмешался один из эльдорадских королей, и Томми вышел из строя.
В третий раз Порпортук взмахнул дубиной своего богатства, сразу повысив сумму на пятьсот долларов. Но гордость эльдорадского короля была задета. Не было человека, который мог оглушить его. И он в ответ поднял цену еще на пятьсот.
Эл-Су дошла до трех тысяч. Порпортук повысил на пятьсот и разинул рот, когда эльдорадский король повысил еще на тысячу. Порпортук снова накинул пятьсот и снова разинул рот, когда король прибавил еще тысячу.
Порпортук начал сердиться. Его самолюбие было задето; его силе был брошен вызов. Сила же представлялась ему в форме богатства. Он не захотел быть опозоренным перед всем светом. Эл-Су отошла на задний план. Он был готов протранжирить все, что скопил, корчиться от стужи хотя бы всю жизнь в холодные ночи. Цена поднялась уже до шести тысяч. Он накинул еще тысячу. А затем надбавками по тысяче долларов цена ее стала расти с той быстротой, с какой можно было надбавки произносить. На четырнадцати тысячах оба остановились, чтобы перевести дух. Тогда случилось нечто неожиданное. Взвилась более тяжелая дубина. Во время наступившей паузы игрок, почуявший в воздухе спекуляцию, с несколькими из своих товарищей организовал синдикат и предложил шестнадцать тысяч.
– Семнадцать, – слабо сказал Порпортук.
– Восемнадцать, – бросил король.
Порпортук напряг все силы.
– Двадцать!
Синдикат вышел из строя. Эльдорадский король набавил тысячу; набавил и Порпортук. И по мере того как они набавляли, Акун поворачивался от одного к другому, наполовину с угрозой, наполовину с любопытством, как будто хотел видеть, кого из них ему придется убить. Когда король приготовлялся сделать следующее предложение, а Акун придвинулся ближе, король сначала высвободил из кобуры висевший на бедре револьвер, а затем произнес:
– Двадцать три.
– Двадцать четыре, – сказал Порпортук.
Он злобно осклабился, так как уверенность его надбавок наконец пошатнула короля. Этот последний придвинулся ближе к Эл-Су. Он тщательно осматривал ее долгое время.
– И пятьсот, – сказал он наконец.
– Двадцать пять тысяч, – раздалось предложение Порпортука.
Король долго разглядывал и покачал головой. Он поглядел снова и сказал с усилием:
– И пятьсот.
– Двадцать шесть тысяч, – пролаял Порпортук.
Король покачал головой и не захотел встретиться глазами с умоляющим взглядом Томми. Между тем Акун подвинулся совсем близко к Порпортуку. Зоркий взгляд Эл-Су подметил это, и пока Томми вымогал у эльдорадского короля еще одну надбавку, она наклонилась и что-то шепнула на ухо одному из рабов. И пока крик Томми: «Продается… продается… продается…» – оглашал воздух, раб подошел к Акуну и что-то шепнул ему на ухо. Акун не подал никакого знака, что слышал, хотя Эл-Су следила за ним с беспокойством.