Акуну очень нравилось идти позади Эл-Су и любоваться ее движениями: в них была музыка, которую он любил. И в особенности он любил красиво округленные икры в футляре из мягко выдубленной кожи, узкие лодыжки и маленькие ножки в мокасинах, не устававшие даже после самых трудных переходов.
– Ты легка, как воздух, – говорил он, глядя на нее снизу вверх. – Ходьба для тебя не составляет труда. Ты как будто плывешь – так легко поднимаются и опускаются твои ноги. Ты подобна лани, Эл-Су; ты подобна лани, и глаза твои – как глаза лани, когда ты порой взглянешь на меня или когда ты слышишь неожиданный звук и думаешь, не грозит ли опасность. И теперь, когда ты смотришь на меня, глаза твои как глаза лани.
Эл-Су, сияющая и тронутая, наклонилась и поцеловала Акуна.
– Когда мы дойдем до озера Маккензи, мы не будем терять времени, – сказал Акун через некоторое время. – Мы пойдем на юг, раньше чем зима нас застигнет. Мы пойдем в солнечные страны, где нет снега. Но мы вернемся. Я видел много стран, но нет такой земли, как Аляска; нет такого солнца, как наше солнце, и снег тоже хорош после долгого лета.
– Ты научишься читать, – сказала Эл-Су.
И Акун сказал:
– Конечно, я научусь читать.
Но когда они дошли до озера Маккензи, произошла задержка. Они наткнулись на племя местных индейцев, и на охоте Акун был случайно ранен. Ранившее его ружье было в руках юнца. Пуля раздробила Акуну правую руку и, пройдя навылет, сломала два ребра. Акун знал только примитивный способ костоправов, в то время как Эл-Су научилась в миссии Св. Креста несколько более утонченным приемам. В конце концов кости были вправлены, Акун лежал у костра и ждал, пока они срастутся. Он лежал там и для того, чтобы дым отгонял москитов.
Тогда-то и прибыл Порпортук со своими шестью юношами. Акун стонал в своем беспомощном состоянии и взывал к индейцам маккензи. Но Порпортук заявил о своих правах, и маккензи были поражены. Порпортук готов был захватить Эл-Су, но этого они не хотели допустить. Решить должен был суд, и раз это было дело между мужчиной и женщиной – следовало созвать стариков. Это делалось во избежание того, чтобы молодые люди, у которых горячие сердца, не вынесли бы горячего решения.
Старики уселись вокруг костра, разведенного для защиты от москитов. Лица их были худы и морщинисты, они задыхались и с трудом ловили воздух. Дым был им мучителен. По временам они дряхлыми руками отбивались от москитов, не боявшихся дыма. После такого напряжения они мучительно и глухо кашляли. Некоторые из них харкали кровью, а один сидел поодаль, с головой, наклоненной вперед, и ртом у него шла кровь; он был в последнем градусе чахотки. И все они были словно мертвецы; дни их, казалось, сочтены. Это был суд мертвецов.
– …И я заплатил за нее большую цену, – закончил Порпортук свою жалобу. – Такой цены вы никогда не видали. Продайте все, что у вас есть, – продайте ваши копья и луки и ружья, продайте меха и кожи, продайте шатры и лодки и собак, продайте все-все – и вы навряд ли получите тысячу долларов. Так вот я заплатил за женщину Эл-Су в двадцать шесть раз больше цены всех ваших шатров, и лодок, и собак. Это была высокая цена.
Старики серьезно кивнули головами, хотя узкие скважины их глаз расширились от удивления: неужели какая-то женщина может стоить так дорого? Тот, у кого шла кровь изо рта, обтер свои губы.
– Это правдивая речь? – спросил он у каждого из юношей Порпортука.
И каждый ответил утвердительно.
– Это правдивая речь? – спросил он у Эл-Су, и она отвечала:
– Это правда.
– Но Порпортук не сказал, что он старый человек, – проговорил Акун, – и что у него есть дочери старше, чем Эл-Су.
– Это верно: Порпортук – старый человек, – сказала Эл-Су.
– Порпортук сам должен измерить силу своих лет, – сказал кровоточивый. – Мы все стареем. Но знай: старость никогда так не стара, как думает юность.
И старики в кругу пошамкали деснами, одобрительно покачали головами и закашлялись.
– Я сказала ему, что никогда не буду его женой, – сказала Эл-Су.
– И все же ты получила от него в двадцать шесть раз больше того, что стоит все наше имущество? – спросил один одноглазый.
Эл-Су молчала.
– Правда ли это? – И его единственный глаз вонзился в нее, как бурав.
– Это правда, – сказала она. – Но я убегу снова! – страстно воскликнула она через мгновение. – Я всегда буду убегать.
– Это дело Порпортука, – сказал другой старик. – Наше дело – вынести решение.
– Какую цену заплатил ты за нее? – спросили Акуна.
– Я ничего за нее не платил, – отвечал тот. – Она была выше всякой цены. Я не мерил ее на золотой песок, ни на собак, ни на шатры, ни на кожи.
Старики долго спорили между собой и тихо бормотали.
– Эти старики – как лед, – сказал Акун по-английски. – Я не послушаюсь их приговора, Порпортук. Если ты возьмешь Эл-Су, я убью тебя.
Старики замолчали и подозрительно взглянули на него.
– Мы не понимаем слов, которые ты говоришь, – сказал один.
– Он говорит только, что убьет меня, – заявил Порпортук. – Поэтому было бы хорошо отнять у него ружье и посадить рядом с ним несколько юношей, чтобы он не причинил мне зла. Он молодой человек; а что для юности переломанная кость?
У беззащитного Акуна отняли ружье и нож, и по обе стороны от него сели юноши из племени маккензи. Одноглазый старик встал и вытянулся во весь рост.
– Мы удивляемся, что такая цена была заплачена за одну женщину, – начал он, – но это нас не касается. Мы собрались сюда, чтобы вынести решение, и решение мы выносим. У нас нет сомнений. Всем известно, что Порпортук заплатил высокую цену за эту женщину, Эл-Су, в силу чего женщина Эл-Су принадлежит Порпортуку и никому другому.
Он тяжело уселся и закашлялся. Старики кивнули головами и тоже закашлялись.
– Я убью тебя! – крикнул Акун по-английски.
Порпортук улыбнулся и встал.
– Вы вынесли справедливое решение, – сказал он, обращаясь к совету. – И мои юноши дадут вам много табака. Теперь прикажите подвести ко мне женщину.
Акун заскрежетал зубами. Юноши взяли Эл-Су за руки. Она не сопротивлялась, и ее подвели к Порпортуку. Лицо ее было как зловещее пламя.
– Сядь тут, у моих ног, пока я не кончу своей речи, – приказал он. Затем он на мгновение остановился.
– Это верно, – сказал он, – что я старик. И все же я могу понимать повадки молодости. Не весь еще огонь у меня вышел. Однако я уже не молод и не хочу пробегать все оставшиеся мне годы на этих старых ногах. Эл-Су умеет бегать хорошо и быстро. Она – лань. Я знаю это, потому что сам видел и бежал за нею. Нехорошо, когда жена так быстро бегает. Я заплатил за нее высокую цену, а все-таки она бежит от меня. Акун ничего не заплатил; а все-таки она бежит к нему. Когда я прибыл к вашему народу, на Маккензи, у меня была только одна мысль. Когда я слушал совещание и вспомнил о быстрых ногах Эл-Су, я думал о многом. Теперь я снова думаю об одном, но эта мысль не та, которую я принес с собой на совет. Позвольте сказать вам мою мысль. Если собака раз убежала от хозяина, она убежит снова. Сколько раз ни приводи ее обратно, она все равно убежит. Эл-Су подобна убежавшей собаке. Я хочу продать ее. Есть ли человек в этом совете, который хотел бы купить ее?
Старики кашляли и молчали.
– Акун купил бы, но у него нет денег. Поэтому я отдам ему Эл-Су, как он сказал, без выкупа. Даже теперь я отдам ее ему.
Наклонившись, он взял Эл-Су за руку и подвел ее туда, где Акун лежал на спине.
– У нее скверная привычка, Акун, – сказал он, сажая Эл-Су к ногам Акуна. – Как она прежде убежала от меня, так в будущем могла бы убежать от тебя. Но нечего бояться, что она когда-либо убежит, Акун. Я позабочусь об этом. Никогда она не убежит от тебя – это слово Порпортука. У нее очень острый ум, и я это знаю, потому что он часто кусал меня. Теперь я хочу воспользоваться своим остроумием. И при помощи этого моего остроумия я сохраню ее для тебя, Акун.
Наклонившись, Порпортук скрестил ноги Эл-Су, так что одна голень лежала на другой; и тогда, раньше чем его намерение могло быть угадано, он разрядил ружье сквозь обе лодыжки. Когда удерживаемый сторожившими его индейцами Акун попытался подняться, послышался хруст вновь переломившихся костей.
– Это справедливо, – сказали друг другу старики.
Эл-Су не издала ни звука. Она сидела и смотрела на свои раздробленные ноги, на которых ей больше никогда не придется ходить.
– Мои ноги сильны, Эл-Су, – сказал Акун. – Но никогда они не уведут меня от тебя.
Эл-Су взглянула на него, и в первый раз за все время, что он знал ее, Акун увидел слезы на ее глазах.
– Твои глаза – как глаза лани, Эл-Су, – сказал он.
– Справедливо ли? – спросил Порпортук и осклабился сквозь дым, собираясь в обратный путь.
– Справедливо, – ответили старики. И в молчании застыли.
Смок Беллью
Вкус мяса
Сначала он был Кристофер Беллью. В колледже он превратился в Криса Беллью. Позже, в кругах сан-францисской богемы, его прозвали Кит Беллью. А в конце концов он стал Смок Беллью, и иначе его уже не называли. История превращений его имени была историей его собственных превращений. Не будь у него любящей матери и железного дяди и не получи он письма от Джиллета Беллами – ничего бы не случилось.
«Я только что просмотрел номер «Волны», – писал Джиллет из Парижа. – Не сомневаюсь, что дело у О’Хара пойдет. Однако он еще не знает всех тонкостей ремесла. (Следовали советы, как улучшить молодой великосветский еженедельник.) Сходи в редакцию и поговори с О’Хара. Пусть он думает, что это твои собственные соображения, не поминай меня. А то он сделает меня своим парижским корреспондентом; мне же это очень невыгодно, потому что я сотрудничаю в больших журналах, где по крайней мере деньги платят. Прежде всего внуши ему, чтобы он выгнал болвана, который дает ему критические заметки о живописи и о музыке. Кроме того, в Сан-Франциско всегда была своя литература, а теперь нет никакой. Скажи О’Хара, пусть постарается найти осла, который согласится регулярно поставлять для «Волны» серию рассказов – романтических, ярких, полных настоящего сан-францисского колорита».