.
Он жадно и пристально следил за дорогой, и когда вдруг на отдаленном белом фоне ледяного затора мелькнула какая-то черная точка, он тоскливо взглянул на солнце, которое уже подходило к зениту. Снова и снова он видел вдали черную точку, которая то поднималась на ледяные холмы, то стремительно пропадала в снежных провалах. Но он не смел следить за нею более настойчиво, боясь возбудить тем подозрение своего врага. Как-то раз Джэкоб Кент поднялся на ноги и начал ни с того ни с сего напряженно вглядываться вдоль дороги, чем насмерть испугал Джима Кардижи. Но сани в это время неслись по участку дороги, параллельному ледяному затору, скрылись на время из виду, и, таким образом, опасность для матроса миновала.
– О, я погляжу еще, как тебя за такие штучки повесят! – угрожающе крикнул Джим, стараясь во что бы то ни стало привлечь внимание Кента. – Да, за такие дела по головке тебя не погладят, и я уверен, что мы еще встретимся с тобой в… аду! Да, дорогой мой!
– А мне вот что еще интересно знать! – вскричал он после небольшой паузы. – Веришь ли ты, приятель, в привидения?
По тому, как вздрогнул Кент, он понял, что попал именно туда, куда надо было, и продолжал:
– Ведь ты знаешь, что привидение вправе посещать того человека, который не исполняет своего слова. Вот почему ты не имеешь никакого права застрелить меня до восьмой черты… то есть до двенадцати часов дня. Если же, черт лохматый, ты позволишь себе такую подлость, так уж будь уверен, что я стану являться к тебе, когда только можно и нельзя будет! Уж я влезу тебе в печенки, попомнишь ты меня! Ты слышишь, что я говорю тебе? Если ты застрелишь меня раньше на минуту или даже на секунду, то не избавиться тебе никогда от моих визитов!
Кент недоверчиво и неуверенно взглянул в его сторону, но не выражал желания поддержать разговор.
– По каким часам ты будешь считать? Какая здесь долгота? Как ты будешь знать, что твои часы верно показывают?
Кардижи упорствовал, тщетно надеясь привлечь к себе внимание Кента.
– Ты будешь считать по местному времени или же по часам Компании? Помни, негодяй, если ты застрелишь меня раньше времени, то я ни на минуту не дам тебе покою! Я честно предупреждаю тебя. Я вернусь. Ну а раз у тебя нет часов, как же ты будешь знать точное время? Вот что мне интересно знать! Но почему ты молчишь?
– Я отправлю тебя на тот свет как раз вовремя! – ответил наконец тот. – У меня имеются тут солнечные часы!
– Никуда они не годятся! Ведь надо принять во внимание отклонение стрелки на тридцать два градуса!
– Не беспокойся: у меня часы верно показывают.
– Но как ты выверил их? Компасом?
– Нет! Я выверяю их всегда по Северной звезде!
– Верно?
– Верно!
Кардижи заворчал и бросил украдкой взор на дорогу. Сани, на расстоянии какой-нибудь мили, как раз в эту минуту одолевали подъем, и собаки неслись во всю прыть – удивительно легко и быстро.
– Сколько осталось до черты? – спросил Джим.
Кент подошел к своим примитивным часам и взглянул на них.
– Три дюйма! – ответил он после внимательного осмотра их. – Еще три дюйма до полудня!
– Но имей в виду, что до того, как выстрелить, ты должен закричать: «Восемь склянок!»
Кент согласился и на это условие, и оба погрузились в молчание. Ремни на кистях Джима совсем растянулись, и он начал осторожно работать за спиной руками.
– Сколько осталось? – спросил он.
– Один дюйм!
Матрос слегка зашевелился, желая убедиться, что он успеет вовремя сделать то, что задумал, и сбросил с рук первые обороты ремней.
– Сколько осталось?
– Полдюйма!
Как раз в этот момент Кент услышал шум полозьев по снегу и перевел взгляд в сторону дороги. Погонщик лежал, вытянувшись на санях, а собаки неслись по прямой дорожке, ведущей к хижине. Кент живо повернулся и вскинул ружье к плечу.
– Постой! Ты еще не отсчитал восьми склянок! Увидишь, я замучу тебя моими визитами!
Кент смутился. Он стоял у солнечных часов, на расстоянии каких-нибудь десяти шагов от своей жертвы. Человек на санях, должно быть, понял, что происходит что-то неладное. Он вскочил на колени и жестоко стегнул бичом собак.
Тени упали на шест. Кент посмотрел на часы.
– Приготовься! – торжественно приказал он. – Восемь ск…
Но за одну крохотную часть секунды до того, как Кент кончил, Джим Кардижи свалился в яму. Кент задержал выстрел и подбежал к краю ямы. Б-бах! Ружье разрядилось прямо в лицо матроса, который уже успел вскочить на ноги. Но из дула не показался огонь, а вместо того огненная лента вырвалась с другой стороны ствола, чуть ли не у самой собачки, и Джэкоб Кент свалился на землю. Собаки выскочили на берег и потащили сани по его телу. Погонщик соскочил на снег в тот самый момент, как Джим Кардижи выбрался из ямы.
– Джим! – воскликнул вновь прибывший, который сразу узнал приятеля. – В чем дело? Что тут случилось?
– Что случилось? Да ничего особенного! Я так, побаловался немного, для собственного здоровья! В чем дело, ты спрашиваешь? Эх ты, дурак, дурак! Ты сначала помоги мне совсем сбросить ремни, а там я тебе все расскажу. Да ну, живей, не то я так всыплю тебе!
– Уф! – вскричал он, когда приятель начал работать своим складным ножом. – В чем дело? Я сам страшно хотел бы знать, в чем тут дело. Пока я еще сам ни черта не понимаю. Может быть, ты поможешь мне разобраться в этой чепухе? А?
Кент был мертв, когда они перевернули его на спину. Старое, тяжелое, заряжающееся с дула ружье лежало рядом с ним. Стальные части оторвались от деревянных. У самого приклада, близ правого ствола, зияло отверстие с развороченными краями, длиной в несколько дюймов. Матрос поднял ружье и стал с большим любопытством рассматривать его. При этом из отверстия полилась струя желтого песка, и только тогда Джим Кардижи все понял.
– Черт, вот черт! – вскричал он. – Наконец-то я понял! Вот куда делось пропавшее золото! Черт побери меня, а заодно и тебя, если я сейчас же не примусь за промывку этого добра! Беги, Чарли, скорее за тазом для промывки!
Джан нераскаявшийся
…Потому что нет закона, ни божьего, ни человеческого, за 63° северной широты.
Джан катался по полу, царапаясь и лягаясь. Ему пришлось пустить в ход руки и ноги, и он боролся угрюмо и молча. Двое из троих повисших на нем отдавали друг другу всевозможные приказания и прилагали все старания к тому, чтобы скрутить маленького волосатого черта, который ни за что не желал скрутиться. Третий человек выл: его палец был зажат между зубами Джана.
– Ну, Джан, брось свои шутки и будь настоящим человеком! – едва дыша, произнес Рыжий Билл, крепко схватив Джана за шею. – Черт тебя побери, почему ты не хочешь быть повешенным, как и полагается порядочному человеку?
Но Джан пуще прежнего вцепился в палец третьего человека и по-прежнему катался по полу палатки, опрокидывая и разбрасывая во все стороны горшки и кастрюли.
– Вы не джентльмен, сэр! – упрекал его мистер Тэйлор, тело которого послушно следовало за всеми движениями его же пальца, попавшего в пасть Джана. – Вы убили мистера Гордона, самого почтенного и уважаемого человека, который когда-либо следовал по пути, проложенному собаками. Вы злодей, сэр, и человек без всякой чести и совести.
– И вы – не товарищ! – перебил его Рыжий Билл. – Если бы вы действительно были товарищем, то дали бы себя повесить безо всякого шума и скандала. Бросьте мучить и досаждать нам и дайте повесить себя. Дело мы сделаем быстро и проворно, так что вы и оглянуться не успеете.
– Да что вы там возитесь с ним! – зарычал матрос Лаусон. – Всуньте его голову в горшок с кипящими бобами – и баста!
– Позвольте, сэр, позвольте! – запротестовал мистер Тэйлор. – Вы забыли про мой палец.
– Да убирайтесь вы с вашим пальцем! Вечно вы суетесь не туда, куда надо! Надоели! Вытащите ваш палец!
– Но я не могу, сэр, вытащить его! Поймите же, что он застрял в глотке этого злодея и уже почти откушен наполовину.
– Будьте осторожны!
Но едва послышалось предостережение Лаусона, как Джану удалось приподняться немного, и весь воинственный квартет снова стал летать по палатке, среди кучи мехов и одеял. Когда дерущиеся подались несколько в сторону, на полу обнаружилось тело человека, лежащее совершенно неподвижно и залитое кровью, сочившейся из ружейной раны на затылке.
И все это было результатом безумия, которое внезапно овладело Джаном, – безумия, которое овладевает человеком, слишком долго копавшимся в сырой земле, в состоянии первородной наготы, внезапно увидевшим плодородные долины родного края и почувствовавшим аромат сена, травы, цветов и только что вспаханной целины. В продолжение долгих пяти лет Джан сеял семя на иной почве. Стюарт-Ривер, Сороковая Миля, Сёркл, Койокук, Коцебу были свидетелями его ревностного посева, и вот в Номе он должен был собрать жатву, но не в Номе, богатом золотыми берегами и рубиновыми песками, а в Номе 1897 года, до разбивки города Энвиля и до организации района Эльдорадо.
Джон Гордон был настоящий янки и, следовательно, должен был знать, как держать себя. Но он произнес острое словцо именно тогда, когда глаза Джана и без того были налиты кровью и когда он скрежетал зубами от ярости. И вот почему в палатке чувствовался запах селитры, и один человек лежал совершенно неподвижный, а другой боролся, как загнанная крыса, и категорически отказывался от того, чтобы вполне мирным и корректным образом дать себя повесить.
– Если бы вы хотели послушать меня, мистер Лаусон, – заявил мистер Тэйлор, – то прежде чем доконать этого человека, надо было бы освободить из его зубов мой палец. Тогда дело легче пошло бы. О, он поступает, как мудрая змея. Да, сэр, мудрость его – чисто змеиная!
– В таком случае – попробуем топором! – прорычал матрос. – Дайте мне сюда топор.
С этими словами он приставил лезвие топора почти к самому пальцу мистера Тэйлора и просунул его дальше, между зубами Джана, действуя так, точно у него в руках был рычаг.