– Целые месяцы работы пропали ни за что! – выл Дэви.
– Хватит у вас еще времени думать о том, как вернуться домой! – сказал полисмен, дав ему хороший подзатыльник и толкнув на более безопасное место.
Дональд с верхушки своей сосны видел, как разрушительная льдина снесла все дрова и исчезла вниз по течению. Словно удовлетворившись нанесенными разрушениями, ледяной поток на время вернулся в свои берега и застыл. Одновременно уменьшился и шум, и стоявшие внизу могли услышать слова Дональда, который предлагал им взглянуть на реку. Как и предсказывал Малыш, главный затор образовался на самом повороте реки, где лед создал громадный барьер, залегший от одного берега до другого. Река замерла, и вода, не находя естественного выхода, начала снова подниматься, причем уровень ее через две минуты стоял уже так высоко, что покрыл людей по колени, а собак заставил с беспомощным видом плавать вокруг хижины. И вдруг подъем воды остановился.
Малыш из Монтаны покачал головой.
– Наверху образовался затор, и вот почему воды сейчас не прибавляется.
– Сейчас весь вопрос заключается в том, какой затор двинется первый! – прибавил Сэзерлэнд.
– Совершенно верно! – подтвердил Малыш. – Если раньше двинется верхний затор, то для нас нет никакого спасения.
Люди из Минука молча повернулись от берега и запели Rumsky Но, вслед за которым в спокойном воздухе звучал: The Black and The Orange.
Хор певцов немного раздался и включил в свой состав Малыша и полисмена, которые живо усвоили мотив и начали петь вместе со всеми остальными.
– О Дональд, неужели же ты так и бросишь меня на произвол судьбы? – завыл Дэви, подойдя к дереву, на верхушке которого продолжал сидеть его товарищ. – Дональд, Дональд, помоги же мне! – Он взвыл, как малый ребенок, тщетно стараясь охватить окровавленными руками скользкий ствол дерева.
Но Дональд не отрывал взора от реки, и вдруг послышался его голос, полный невыразимого отчаяния и ужаса:
– Господь всемогущий! Идет… идет… на нас идет!
Стоя по-прежнему по колени в воде, люди из Минука, Малыш из Монтаны и полисмен воздели руки к небу и звучнее прежнего запели страшный «Боевой гимн республики», но голоса их скоро потонули в надвинувшемся на них грохоте.
И тут Дональд был свидетелем того, чего не может видеть человек – и остаться затем в живых. Великая белая стена поднялась в воздух и всей своей тяжестью упала на остров. Деревья, собаки, люди были снесены так, словно рука Господа Бога вытерла пыль с лица земли. Это Дональд еще успел увидеть, а через мгновение он покачнулся на своем насесте и низринулся в ледяной ад.
Презрение женщины
Все же случилось так, что Фреда и миссис Эпингуэлл наконец встретились. Фреда была гречанка и танцовщица по профессии. По крайней мере, она выдавала себя за гречанку, хотя многие сомневались в этом, принимая во внимание то обстоятельство, что ее классическое лицо моментами выражало слишком много силы. Кроме того, адские огни, которые часто зажигались в ее глазах, в свою очередь, зарождали сомнения относительно ее национальности. Некоторым людям – только мужчинам! – были знакомы эти ее особенности, и кто видел их раз, не забыл их до сего дня и, надо думать, не забудет до смерти.
Она никогда не говорила о себе лично, и в минуты, когда она находилась в абсолютно спокойном состоянии, ее греческое происхождение явно говорило само за себя. Ее меха считались лучшими во всей стране, начиная с Чилкута и кончая Сент-Майкелем, и имя ее очень часто срывалось с уст мужчин.
Но тут же надо указать на то, что миссис Эпингуэлл была женой полицейского начальника и, значит, с точки зрения общественного положения стояла очень высоко, так как ее орбита проходила между самыми выдающимися представителями избранного даусонского общества, которое среди обывателей было известно под названием «официальная свора». Ситке Чарли пришлось однажды проделать с ней очень тяжелый путь в то время, когда голод сделал человеческую жизнь дешевле фунта муки, и, по его мнению, она была выдающейся женщиной, равной которой почти не было в округе. Правда, Чарли был индеец, и критерий его отличался весьма примитивными особенностями, но его слово было веско, и к вердикту[60] его всегда прислушивался всякий.
Обе женщины, каждая в своем роде, были типичными победительницами мужчин, но жизненные пути их не имели между собой ничего общего, ни единой точки соприкосновения. Миссис Эпингуэлл царила в своем собственном доме и затем в Бараках, где главным образом подвизалось молодое поколение. Не стоит уж говорить об официальном мире, в состав которого входили люди, причастные и к полиции, и к суду, и так далее.
Что же касается Фреды, то она царила в городе, но ее подчиненные были те же самые люди, которые занимали весьма важные официальные посты в Бараках и которых миссис Эпингуэлл кормила и угощала чаем в нагорной хижине из необструганных досок.
Каждая из них прекрасно знала о существовании другой, но жизненные цели их были диаметрально противоположны, и несмотря на то что они часто слышали друг о друге и отличались чисто женским любопытством, они внешне не проявляли никакого интереса. Такое положение, безо всяких осложнений, могло бы продолжаться до бесконечности, если бы в город не явилось новое лицо в образе натурщицы, которая прибыла на превосходной запряжке по первому льду и которой сопутствовала космополитическая репутация. Лорен Лизней, венгерка родом, очень привлекательная женщина с артистическим лицом, ускорила ход событий, и из-за нее главным образом миссис Эпингуэлл оставила свой дом на Холме и явилась к Фреде; а Фреда, со своей стороны, на время оставила те места, где ее всего чаще можно было встретить, и посетила губернаторский бал, к смятению всех присутствовавших.
Все это, конечно, старая-престарая история, о которой в свое время знал чуть ли не весь Клондайк, но вся штука в том, что даже в Даусоне весьма немногие знали истинную причину всего случившегося. Кроме этих нескольких людей, никто не мог дать себе точный отчет в поступках как жены полицейского начальника, так и гречанки-танцовщицы. И на долю не кого иного, как Ситки Чарли, выпала честь познакомить и этих немногих с настоящими фактами дела. С его уст сорвались слова, которые подняли завесу над некоторыми довольно таинственными обстоятельствами. Весьма сомнительно, чтобы сама Фреда пожелала рассказать обо всем какому-нибудь писателю. Точно так же невероятно, чтобы миссис Эпингуэлл намекнула кому-нибудь об этом. Очень может быть, что они и сказали кое-что, но это не похоже на них.
Имелись основания думать, что Флойд Вандерлип был сильный человек. Тяжелая работа и весьма неудовлетворительная пища не представляли для него ничего ужасного: по крайней мере, так отзывались о нем те, которые знавали его в первые годы пребывания на Клондайке. В минуты опасности он держал себя как лев, и когда ему пришлось проявить власть над полутысячей умирающих от голода людей, все отметили, что не было человека, который спокойнее его выдерживал бы блеск солнца или вид направленного на него ружейного дула. Но при всем том у него имелась одна слабость, которая вытекала из его положительных качеств, но все же отличалась отрицательными свойствами. Его отдельные качества характеризовались большой силой, но им недоставало координации. Вот, например, несмотря на то что он обладал очень влюбчивым характером, он чуть ли не по доброй воле провел несколько лет – лет очень скучных и бледных – на Севере, где увлекался охотой на оленей, ловлей лососей и добычей золота. К тому времени, когда он вбил достаточное количество угловых и центральных кольев на богатейших клондайкских участках, эта любовная лихорадка снова дала себя почувствовать и окончательно овладела им, когда он занял подобающее место в обществе в качестве общепризнанного короля Бонанцы. Тут вдруг он вспомнил об одной девушке, которая проживала в Штатах, и проникся убеждением, что она все время ждет его и что жена, вообще говоря, есть очень приятное приобретение для человека, который живет и работает за шестьдесят третьим градусом северной широты. Подумав об этом, он написал соответствующее письмо, вложил в него нужное количество денег на расходы, приданое и так далее и адресовал его на имя Флосси. Флосси? Да! Ну человек смышленый поймет все остальное.
Словом, он построил очень уютный домик на своем участке, другой домик купил в Даусоне и сообщил обо всех этих новостях своим приятелям.
И вот где и когда сказалось вышеупомянутое отсутствие координации между мыслью и действием. Ждать было страшно скучно. К тому же долго сдерживаемая страсть не пожелала знать дольше никаких отсрочек. Флосси была еще только в пути, но зато Лорен Лизней находилась на месте. И она была здесь, и ее космополитическая репутация волочилась за ней. Правда, она не была уж так молода, как в те годы, когда она позировала в самых великосветских художественных студиях и когда принимала у себя кардиналов и князей.
И само собой понятно, что финансы ее находились в незавидном состоянии. Живя в свое время очень широко и даже роскошно, она теперь без всякого отвращения подумывала о связи с королем Бонанцы, состояние которого было столь велико, что выражалось шестизначными цифрами. Подобно мудрому солдату, который после многих лет тяжелой службы удаляется на покой в уютное местечко, она приехала на Север с единственной целью – выйти замуж. Вот почему в один прекрасный день, когда Флойд Вандерлип покупал в универсальной лавке столовое белье для Флосси, Лорен Лизней подарила его таким взглядом, после которого все остальное было сделано чрезвычайно легко.
Когда мужчина свободен, ему прощается многое, что ставится ему же на вид, когда он связан по рукам и ногам семейными путами. Та же самая история произошла и с Флойдом Вандерлипом. Со дня на день должна была приехать Флосси, и вот почему в городе хоть и туманно, но много говорили о том, что Лорен Лизней катается на его запряжке по главной улице. Кроме того, она сопровождала сотрудницу «Звезды Канзаса», которая сделала несколько фотографических снимков с его владений на Бонанце и присутствовала при том, как эта репортерша написала огромную статью в шесть колонок касательно тех же золотоносных участков.