Он выругался про себя и стал наблюдать, как гнев ее угасал, и на лице появилось выражение мольбы – мольбы женщины, забывшей о своей силе и мудро прибегающей к слабости и беспомощности.
– Он мой муж, – кротко сказала она. – Я другого не знала. Я не могла знать другого. И не может быть, чтобы он от меня ушел.
– Кто говорит, что он от тебя уйдет? – резко спросил Ван-Брант, раздраженный и обессиленный.
– Скажи ему, чтобы он не уходил от меня, – мягко отвечала она, и в голосе ее послышалось рыдание.
Ван-Брант сердито толкнул ногой головешку костра и сел.
– Ты должен ему сказать. Он мой муж. Перед всеми женщинами – он мой муж. Ты велик и силен, ты видишь, как я слаба. Смотри, я у ног твоих. От тебя зависит моя жизнь. Помоги мне!
– Вставай! – Он грубо поставил ее на ноги и сам встал. – Ты женщина. Тебе нельзя валяться в грязи у ног мужчины.
– Он мой муж!
– Да простит Христос всем мужчинам, – пылко воскликнул Ван-Брант.
– Он мой муж! – повторяла она умоляюще.
– Он мой брат! – отвечал он.
– Вождь Тантлач – мой отец. Он правит пятью селениями. Я прикажу найти в пяти селениях девушку по твоему вкусу, и ты будешь жить со своим братом в полном довольстве.
– Я отдохну и уйду.
– А мой муж?
– Вот идет твой муж. Слышишь?
Из темного леса доносилось веселое пение Фэрфакса.
Как клубы черных туч затеняют ясный день, песня Фэрфакса убила на ее лице жизнь и радость.
– Это язык его племени, – сказала она. – Это язык его племени.
Она повернулась легким, гибким движением молодого животного и скрылась в лесу.
– Все устроено! – воскликнул, появляясь, Фэрфакс. – Его высочество примет вас после завтрака.
– Вы ему все сказали? – спросил Ван-Брант.
– Нет. Я ему ничего не скажу, пока у нас все не будет готово.
Ван-Брант с тяжелым чувством поглядел на своих спящих спутников.
– Я буду рад, когда мы будем за сотни миль отсюда, – сказал он.
Тум подняла шкуру над входом в юрту отца. С ним сидели двое мужчин, и все трое с любопытством посмотрели на нее. Но лицо ее было бесчувственно, и, войдя, она спокойно и безмолвно подсела к ним. Тантлач барабанил пальцами по рукоятке копья, лежащего на его коленях, и лениво следил за движениями солнечного луча, проникшего через отверстие в шкурах. Справа, у его плеча, прикорнул Чугэнгат – шаман. Оба они были стариками, и усталость долгих лет жизни и борьбы виднелась в их глазах. Но против них сидел молодой Кин, любимец всего племени. Его движения были быстры и легки, и его черные глаза испытующе перебегали с одного старика на другого. И в глазах этих был вызов.
Все молчали. Время от времени проникали звуки извне, и издали слабо доносились – словно тени голосов – крики играющих детей. Собака просунула голову над порогом, хищно прищурилась; с ее белых клыков стекала пена. Постояв немного, она заворчала, как бы приглашая обратить на нее внимание, но, испуганная неподвижностью человеческих фигур, опустила голову и уползла. Тантлач равнодушно поглядел на свою дочь.
– А что у тебя с твоим мужем?
– Он поет чужие песни, – отвечала Тум, – и лицо его стало другим.
– Да? Он говорил с тобой?
– Нет, но лицо у него другое, и в глазах новый огонек, и он сидит с Пришельцем у костра, и они все говорят, говорят без конца.
Чугэнгат прошептал что-то на ухо своему господину, и Кин, подавшись вперед, ловил слетавшие с его губ слова.
– Его зовет что-то в далекие края, – продолжала она, – и он сидит и прислушивается и отвечает песней на языке своего племени.
Снова Чугэнгат зашептал, снова Кин подался вперед, и Тум замолчала, пока ее отец кивком головы не разрешил ей продолжать.
– Ты знаешь, о Тантлач, что дикие гуси, лебеди и маленькие утки рождаются здесь, на Севере. Но мы знаем, что они улетают в неведомые края перед лицом мороза. И знаем мы хорошо, что они всегда возвращаются, когда показывается солнце и освобождаются реки. Они всегда возвращаются туда, где родились. Родная земля зовет их, и они летят на ее зов. А теперь иная земля зовет, и зовет к себе моего мужа; это его родная земля, и он хочет отозваться на ее зов. Но он мой муж. Перед всеми женщинами – он мой муж.
– Хорошо ли это, Тантлач? Хорошо ли? – спросил Чугэнгат, и в голосе его зазвучали угрожающие ноты.
– Да, это хорошо! – смело воскликнул Кин. – Земля зовет своих детей, и все земли зовут своих детей домой. Дикие гуси, лебеди и маленькие утки слышат призыв, услышал его и Чужестранец, который слишком долго задержался у нас. Ему пора вернуться к себе. Он также услышал голос своего племени. Гуси спариваются с гусями, и лебедь никогда не спаривается с маленькой уткой. Нехорошо, если бы лебедь стал спариваться с маленькой уткой. И нехорошо, когда чужестранцы получают в жены наших женщин. Поэтому пусть этот человек обратно уйдет в свою страну, к своему племени.
– Он мой муж, – отвечала Тум. – И он великий человек.
– Да, он великий человек. – Чугэнгат поднял голову с быстротой, напоминавшей о былой юношеской силе. – Он великий человек, он дал тебе силу, о Тантлач, и дал тебе могущество, и теперь тебя боятся по всей стране, боятся и трепещут. Он очень мудр, и его мудрость нужна нам. Он научил нас вести войну, защищать свое селение и нападать в лесу. Он ввел порядок в нашем совете и показал, как обсуждать дела и как обходить врагов обещаниями. Он научил нас ловить хитрыми ловушками дичь, собирать запасы пищи и хранить ее долгое время. Он лечил болезни и раны, полученные на охоте или на войне. Ты был бы хромым стариком, Тантлач, если бы к нам не попал этот Чужестранец и не вылечил твоей ноги. Когда мы не знали, как поступить, мы шли к нему, и его мудрость всегда нам помогала. У нас могут появиться новые затруднения, и нам будет нужна его мудрость. Мы не можем отпустить его. Плохо будет, если мы позволим ему уйти.
Тантлач продолжал барабанить пальцами по древку копья, не подавая виду, что все это слышит. Тум тщетно всматривалась в его лицо, а Чугэнгат весь съежился и поник, словно прожитые годы снова придавили его своей тяжестью.
– Лучше меня нет охотника! – Кин сильно ударил себя в грудь. – Я сам убиваю для себя дичь. Я радуюсь жизни, когда выхожу на охоту. Я радуюсь, когда ползу по снегу за крупным оленем. И когда я изо всей силы натягиваю лук и пускаю быструю, смертоносную стрелу в сердце оленя – я радуюсь. Добыча других охотников никогда не бывает так вкусна, как моя. Я радуюсь жизни, радуюсь своей ловкости и силе. Я радуюсь, ибо сам добиваюсь всего, что мне нужно для жизни. Какая иная цель может быть в жизни? Зачем жить, если я недоволен собою и тем, что я делаю? И потому, что я доволен и радуюсь, я иду охотиться и ловить рыбу. А становлюсь сильнее потому, что охочусь и ловлю рыбу. Мужчина, что сидит в своем жилище, греясь у костра, не будет сильным и смелым. Он не радуется, поедая мою добычу, и не наслаждается жизнью. Он не живет! Итак, я думаю, что будет лучше, если Чужестранец уйдет. Его мудрость не делает нас мудрыми. Когда он ловок и искусен, какая нам нужда быть ловкими и искусными? Ведь если нужда приходит – мы идем к нему за советом. Мы едим мясо его добычи, но оно невкусно. Его мудрость дает нам успех, но этот успех не дает радости. Мы не живем, когда он заботится о нас. Мы жиреем и становимся подобными женщинам. Мы боимся работы и забываем, как доставлять себе все, что нужно для жизни. Пусть этот человек уйдет, о Тантлач, и мы снова станем мужчинами! Я – Кин, мужчина, и я сам хожу на добычу!
Тантлач бросил на него пустой, ничего не выражающий взгляд. Кин ждал решения вождя; но губы старика не дрогнули, и он повернулся к своей дочери.
– То, что дано, нельзя отнять, – заговорила она. – Я была девочкой, когда явился среди нас Чужестранец – мой супруг. Я не знала мужчин и не знала обычаев мужчин, мое сердце знало лишь детские игры, когда ты, Тантлач, ты призвал меня к себе и отдал Чужестранцу. Ты, Тантлач! И ты отдал меня этому человеку и дал этого человека мне. Он мой муж. Он спал у меня на груди, и его нельзя от меня оторвать.
– Хорошо, если бы ты помнил, о Тантлач, – вмешался Кин, бросая многозначительный взгляд на Тум, – хорошо, если бы ты помнил: то, что дано, – не может быть взято обратно.
Чугэнгат выпрямился.
– Устами твоими, Кин, говорит неразумная юность. Что касается нас с тобой, о Тантлач, мы – старики, и мы все понимаем. Мы тоже, бывало, глядели в глаза женщинам, и наша кровь пылала странными желаниями. Но годы охладили наш пыл, мы оценили хладнокровие; мы знаем, что молодое сердце легко разгорается и склонно к безрассудным поступкам. Мы знаем, что Кин был угоден твоим очам. Мы знаем, что ты обещал ему Тум, когда она была еще ребенком. Но потом настали новые дни, к нам пришел Чужестранец, и мы мудро рассудили – ради общего блага нарушить обещание и отнять Тум у Кина.
Старый шаман замолчал и посмотрел на Кина.
– И да будет известно, что я – Чугэнгат – посоветовал нарушить обещание.
– Я не принял на свое ложе никакой другой женщины, – сказал Кин. – Я сложил себе очаг, готовил пищу и скрежетал зубами в одиночестве.
Чугэнгат движением руки дал понять, что его речь еще не кончена.
– Я старик, и слова мои мудры. Хорошо быть сильным и держать в руках власть. Еще лучше отказаться от власти, если так нужно для общего благополучия. В прежние годы я сидел с тобою рядом, Тантлач, и мой голос был первым в совете, и моего мнения спрашивали во всех делах. И я был силен и могуч. Я был величайшим человеком после Тантлача. Затем явился Чужестранец, и я увидел, что он искусен, мудр и велик. Он был мудрее и искуснее меня, и я понял, что он принесет больше пользы, чем приношу я. И ты склонил ко мне свой слух, Тантлач, и слушал мои слова и дал Чужестранцу власть, место рядом с собой и дочь свою. И наше племя благоденствовало при новых порядках, и пусть оно и дальше благоденствует, и пусть Чужестранец остается среди нас. Мы с тобой старики, о Тантлач, – ты и я, и это дело следует решать головой, а не сердцем. Слушай мои слова, Тантлач! Слушай мои слова! Пусть Чужестранец останется!