– Су-Су, – прервал ее Киш. – Выслушай меня…
– Мужчина ударил бы меня палкой и заставил бы меня выслушать его, – издевалась она. – А ты… на тебе! – Она сунула ему в руку связку коры. – Себя я не могу тебе дать, а это – возьми! Тебе это очень подходит. Это работа женщины, а потому – плети дальше!
Он отшвырнул кору, и кровь пробилась через загар его щек.
– Слушай дальше, – продолжала она. – Существует старинный обычай, ему подчинялись и твой отец и мой. Когда воин погибал в сражении, его противник снимал скальп в знак победы. Но ты, отрекшийся от Ворона, ты должен сделать больше. Ты должен принести мне не скальпы, нет, – но головы, две головы, и тогда я протяну тебе не кору, а расшитый бисером пояс, ножны и длинный русский нож. Тогда я снова ласково погляжу на тебя, и все будет хорошо.
– Так, – задумчиво сказал он. Затем повернулся и вышел из очерченного костром светлого круга.
– Нет, о Киш! – крикнула она вслед. – Не две головы, а три!
Но Киш оставался верным новой религии, жил праведно и заставлял свое племя слушаться Евангелия, проповедуемого его преподобием Джэксоном Брауном. Весь рыболовный сезон он не обращал внимания на людей из племени Тана-Hay и не слушал насмешек и смеха женщин из других племен. По окончании рыбной ловли Ноб и его племя, с большими запасами высушенной на солнце и копченой в дыму лососины, поехали охотиться к верховьям реки Тана-Hay. Киш следил за их отъездом, но не пропускал ни одной службы в миссии, молился и своим глубоким басом запевал в хоре.
Его преподобие Джэксон Браун восхищался голосом Киша, безупречной красоты, он убеждал его в искренности вновь обращенного. Макльроз оспаривал это убеждение. Он не верил в обращение язычников и не скрывал своего недоверия. Но мистер Браун был человеком широкого кругозора и однажды целую ночь убеждал Макльроза в своей правоте с таким жаром и последовательностью, что разбил одно за другим все его возражения. Наконец Макльроз в отчаянии объявил:
– Вышибите мне яблоком мозги, или я сам уверую, если Киш продержится еще два года!
Мистер Браун никогда не упускал благоприятного случая и сейчас же подкрепил сделку мужественным рукопожатием. Отныне от поведения Киша зависела судьба души Макльроза.
Но однажды, когда установился зимний путь, пришли новости. В миссию Св. Георгия явился за боевыми припасами человек из племени Тана-Hay. Он рассказал, что Су-Су остановила благосклонный взор на сильном, молодом охотнике Ни-Ку, предложившем за нее хорошую цену старому Нобу. В этот же день его преподобие Джэксон Браун набрел на Киша на лесной тропинке, ведущей вниз к реке.
В сани Киша были впряжены его лучшие собаки, а под веревками просунуты большие, самые лучшие его лыжи.
– Куда идешь ты, о Киш? Охотиться? – спросил мистер Браун, подражая манере индейцев.
Киш пристально посмотрел ему в глаза и тронул собак. Затем снова повернул свой пристальный взор на миссионера и ответил:
– Нет, я иду в ад.
На маленькой прогалине, стараясь зарыться в снег, словно укрываясь от пугающей пустыни, скучились три унылых жилища. Прогалина была окружена густым, темным бором. Над головой не было видно синего неба – лишь таинственная, туманная завеса, готовая засыпать снегом всю землю. Здесь не было ни ветра, ни звуков – только снег и тишина. Вокруг стоянки не чувствовалось даже обычного движения жизни; партия охотников напала на стадо оленей, и добыча была богатая. Поэтому после некоторого поста настало время пиршества, и теперь они, несмотря на то что был день, крепко спали под покровом из оленьих шкур.
У огня, перед одним из строений, стояло пять пар лыж и сидела Су-Су. Капюшон беличьей парки покрывал ее голову и был плотно завязан у шеи; но руки ее были открыты и проворно управлялись с иглой и ниткой из сухожилий, заканчивая фантастический кожаный пояс, отделанный красной материей. Где-то позади залаяла собака, но лай прекратился столь же внезапно, как и начался.
Один раз ее отец, спавший в жилище за ее спиной, застонал во сне. «Он видит дурные сны, – улыбнулась она про себя. – Он становится стар, и ему такие пиршества не под силу».
Она пришила последнюю бусинку, закрепила нитку и подложила дров в огонь. Она долго глядела в пламя костра и наконец подняла голову, услышав хруст снега под чьими-то мокасинами. Рядом с ней стоял Киш, слегка сгибаясь под тяжестью ноши, что нес на спине. Ноша была завернута в мягко выдубленную оленью шкуру. Он небрежно сбросил ее в снег и сел. Долго и безмолвно они глядели друг на друга.
– Это большой конец, Киш, – сказала она наконец, – большой конец от миссии Св. Георгия по Юкону.
– Да, – отвечал он, не переставая о чем-то думать и устремив глаза на пояс и мысленно примеряя его. – А где же нож? – спросил он.
– Вот он. – Она вынула его из складок своей парки, и лезвие засверкало в отсветах огня. – Это очень хороший нож.
– Дай мне его! – сказал он властно.
– Нет, о Киш, – засмеялась она. – Я думаю, что ты не родился для того, чтобы его носить.
– Дай мне его! – повторил он, не меняя тона. – Я родился для этого.
Но ее глаза, заигрывая, скользнули мимо него к оленьей шкуре, и она увидела, что снег вокруг нее покраснел.
– Это кровь, Киш? – спросила она.
– Да, это кровь. Но дай мне пояс и длинный русский нож.
Она испугалась и вся содрогнулась, когда он грубо вырвал у нее из рук пояс, содрогнулась от его грубости. Она ласково поглядела на него и почувствовала боль в груди и маленькие ручки, цеплявшиеся за ее шею.
– Он был сделан для человека поменьше, – угрюмо заметил он, втягивая живот и с трудом застегивая пряжку пояса.
Су-Су улыбнулась, и ее глаза поглядели на него еще нежнее. На него приятно было смотреть, и пояс действительно был ему узок; ведь пояс был сделан для другого, не столь крупного человека; но не все ли равно? Она может сшить и другой пояс.
– Но что это за кровь? – спросила она, побуждаемая все растущей надеждой. – Что за кровь, Киш? Или… может быть… это головы?
– Да.
– Они, верно, только что отрезаны, иначе кровь бы замерзла.
– Да, теперь не холодно, и головы совсем свежие, только что отрезанные.
– О Киш! – Глаза ее горели, и лицо сияло. – Это для меня?
– Да, для тебя.
Он захватил уголок шкуры, поднял его, и головы покатились на снег.
– Три, – прошептала она, – нет, по крайней мере четыре.
Она сидела потрясенная. Вот они лежали – нежное лицо Ни-Ку; морщинистое, старое лицо Ноба; Макумук усмехался ей своей приподнятой верхней губой; Носсабок, по старой привычке, опустил ресницы над девичьей щекой, словно подмигивая ей. Вот они лежали, освещенные играющим пламенем костра, и снег вокруг каждой из них окрашивался пурпуром.
Жар костра растопил белую корку снега под головой Ноба, и она, словно живая, покатилась, повернулась и остановилась у ног Су-Су. Но та не двинулась. Киш тоже сидел неподвижно и, не мигая, не сводил с нее пристального взора.
Отягощенная снегом сосна стряхнула с себя груз, и эхо глухо повторило звук по ущелью; но ни один из них не шелохнулся. Короткий день быстро убывал, и темнота начала спускаться над стоянкой, когда Белый Клык направился к огню. Он остановился при виде незнакомца, его никто не отгонял, и он подошел ближе. Но обоняние быстро отвлекло его внимание от огня, ноздри его зашевелились, и шерсть стала дыбом; не обманывающий инстинкт привел его прямо к голове хозяина. Сначала он ее осторожно обнюхал и лизнул лоб красным языком. Затем сел, поднял нос кверху, к первой, едва блеснувшей звезде, и завыл протяжным волчьим воем.
Этот вой привел Су-Су в себя. Она поглядела на Киша, вынувшего из ножен русский нож и напряженно следившего за всеми ее движениями. Его лицо было решительно и твердо, и она прочла на нем закон. Откинув назад капюшон парки, она обнажила шею и встала. Окинула долгим взглядом темный лес, окружавший прогалину, далекие звезды на небе, стоянку, лыжи в снегу – последний, прощальный взгляд на жизнь. Легкий ветерок налетел сбоку и приподнял прядь волос. Глубоко вздохнув, она повернула голову, и ветер подул ей прямо в лицо.
Потом она подумала о своих детях, которым не суждено родиться, подошла к Кишу и сказала:
– Я готова.
Смерть лигуна
Кровь за кровь, род за род.
– Слушай теперь о смерти Лигуна…
Рассказчик остановился, или, вернее, сделал передышку, и многозначительно посмотрел на меня. Я поднял перед ним, сидящим у костра, бутылку, отметил пальцем размеры глотка и передал ему; недаром ведь Палитлума прозвали Пьяницей. Много историй рассказал он мне, и я давно уже ждал, чтобы этот хранитель неписаного предания заговорил о временах Лигуна; из всех людей на свете он один хорошо знал те времена.
Он откинул назад голову и забормотал, довольный; скоро послышалось бульканье, и на неровной поверхности находившегося позади утеса заплясала чудовищная тень человеческого туловища под громадной опрокинутой бутылкой. Палитлум оторвался от бутылки, ласково причмокнул и грустно поглядел вверх, на северное сияние, игравшее на бледной синеве летнего неба.
– Удивительный напиток, – сказал он. – Холодный, как вода, и горячий, как огонь. Пьющему он придает силу и у пьющего отнимает силу. Стариков он превращает в юношей, а юношей в стариков. Усталого он заставляет встать и идти вперед, а бодрого погружает в сон. Мой брат, обладавший сердцем кролика, выпил его и убил четырех врагов. Мой отец был подобен матерому волку, скалящему зубы на всех людей; но когда он напился, то побежал от врага и был убит выстрелом в спину. Очень удивительный напиток.
– Это «Три звездочки», – да и качеством это лучше, чем та бурда, которой они отравляют свои желудки там, внизу, – отвечал я, протягивая руку над зияющей черной бездной и указывая вниз, где далеко на берегу виднелись огни костров – крохотные огоньки, дающие ощущение реальности окружающего мира.