Палитлум вздохнул и покачал головой.
– Поэтому-то я и нахожусь здесь с тобою.
Тут он обласкал бутылку и меня взглядом, красноречивее всяких слов говорившим о его бесстыдной любви к выпивке.
– Нет, – сказал я, пряча бутылку. – Расскажи о Лигуне. О «Трех звездочках» мы поговорим после.
– Бутылка полна, а я ничуть не устал, – нагло клянчил он. – Дай, я приложу ее к губам и расскажу тебе о великих подвигах Лигуна и его конце.
– У пьющего он отнимает силу, – передразнил я его, – и бодрого погружает в сон.
– Ты мудр, – отвечал он без гнева и обиды. – Ты мудр, как и все твои братья. «Три звездочки» всегда при тебе, когда ты бодрствуешь и когда ты спишь, но я никогда не видел, чтобы ты напился пьян. Вы забираете себе золото, скрытое в наших горах, и рыбу, что плавает в наших морях, а Палитлум и братья Палитлума роют для тебя золото и ловят рыбу, и рады, когда ты с высоты своей мудрости соизволяешь им приложиться губами к «Трем звездочкам».
– Я собрался послушать о Лигуне, – нетерпеливо сказал я. – Ночь коротка, а нам завтра предстоит трудный путь. – Затем я зевнул и сделал вид, будто хочу встать, но Палитлум встревожился и приступил к рассказу.
– В годы старости Лигун хотел, чтобы между племенами царствовал мир. Юношей он был первым среди воинов и вождем над всеми вождями островов и проливов. Все дни его были заполнены войной. Ни у кого на свете не было на теле столько ран, сколько у него; эти раны нанесены были и костяным оружием, и свинцовыми пулями, и железными ножами. Он имел трех жен и от каждой жены по два сына; но сыновья его, начиная от рожденного первым и кончая родившимся последним, погибли, сражаясь рядом с ним. Беспокойный, как медведь-плешак, он рыскал далеко по всей стране, до Аляски и Мелководья на севере, забирался к югу до «Королевы Шарлотты» и, говорят, прошел с Кэйксами до дальнего Пюджет Саунд[65], где убивал твоих братьев в их защищенных домах.
Но, как я уже говорил, в годы старости он хотел установить мир между племенами. Не потому, что он стал трусом или слишком дорожил спокойным местечком у очага и полным котелком пищи. Он убивал людей с кровожадностью и злобой, стягивал живот в голодные дни и вместе с храбрейшими юношами пускался в путь по бурным морям и опасным дорогам. Но, в наказание за деяния, его увезли на военном судне в твою страну, о Волосатое Лицо и Человек из Бостона, и прошло много лет, пока он вернулся, и я уже был тогда не мальчик, но еще не стал мужчиной. И Лигун, оставшийся бездетным на старости лет, привязался ко мне и приобщал меня к своей мудрости.
«Сражаться хорошо, о Палитлум», – говаривал он…
– Нет, о Волосатое Лицо, в те дни меня не звали Палитлумом, а называли Оло, Вечноголодным. Пьяницей я стал после.
«Сражаться хорошо, – говорил Лигун, – но это глупо. Я своими глазами видел, что в стране людей из Бостона жители не сражаются друг с другом, и все же они очень сильны. Благодаря своей силе они выступают против нас на островах и проливах, и мы рассеиваемся перед их взорами, как дым костра или морской туман. Поэтому я говорю тебе, что сражаться очень хорошо и приятно, но глупо».
Поэтому-то Лигун, бывший прежде среди воинов первым, теперь громче всех заговорил о мире. Он был величайшим из вождей и самым богатым из всех, и, достигнув глубокой старости, он задал потлач. Никогда еще на свете не бывало такого пира. У берега выстроилось пятьсот каноэ, а в каждом прибыло не менее десяти мужчин и женщин. На пир явилось восемь племен; приехали все, начиная от дряхлых стариков до новорожденных младенцев. Прослышав о пире Лигуна, прибыли, не побоявшись долгого пути, и мужчины из отдаленных племен. И в течение семи дней все они наполняли себе желудок яствами и напитками. Он роздал им восемь тысяч одеял. Я хорошо знаю это, ибо кто, как не я, вел счет и распределял их соответственно роду и заслугам каждого. К концу пира Лигун стал бедняком; но его имя было у всех на устах, и другие вожди скрежетали зубами, завидуя его величию и славе.
Слово его было законом, и, пользуясь этим, он проповедовал мир; он ездил на все пиры, празднества и собрания, чтобы говорить о мире. Случилось так, что мы поехали вместе – Лигун и я – на большой пир Ниблака, вождя над речным племенем Скутов, жившим недалеко от племени Стикинов. Жизнь Лигуна подходила к концу, он был уже очень стар и близок к смерти. Он кашлял от холода и от дыма костра, и нередко изо рта у него шла кровь – мы думали, что вот-вот он умрет.
«Нет, – сказал он однажды, когда изо рта показалась кровь, – куда лучше умереть, когда кровь льется из-под ножа и слышится звон стали и запах пороха, а люди громко вскрикивают, пораженные холодной сталью или быстрым свинцом».
– Итак, ты видишь, о Волосатое Лицо, что сердце его еще жаждало сражений.
Из Чилкута до Скутов путь не близкий, и мы много дней провели в каноэ. Пока люди склонялись над веслами, я сидел у ног Лигуна и слушал его поучения. Мне незачем говорить тебе о законе, Волосатое Лицо, я знаю, что ты в законе очень сведущ. Я только скажу тебе о Законе – кровь за кровь и род за род. Лигун подробно разъяснил мне его. Вот его слова:
«Знай, о Оло, что невелика честь убить человека, низшего по происхождению. Убивай всегда людей, стоящих выше тебя, и ты заслужишь почет, соответствующий их положению. Если из двух противников ты убьешь менее знатного – то уделом твоим будет позор, и даже женщины будут смеяться при встречах с тобою. Я говорил уже, что хорошо жить в мире; но помни, о Оло, если тебе придется убивать – убивай, сообразуясь с законом».
– Таков обычай племени Тлинкет, – в виде оправдания заметил Палитлум, а я подумал о разбойниках и убийцах западных стран и ничуть не удивился обычаю племени Тлинкет.
– Мы вовремя попали на пир к вождю Скутов – Ниблаку, – продолжал Палитлум. – Празднество было почти столь же большое, как потлач Лигуна. Были на нем и наши из Чилкута, и индейцы из племени Ситка, и Стикины, соседи Скутов, и Гунаа. Были Сэндоуны и Тихиосы из порта Юзгока, их соседи Оки из Пролива Дугласа, речное племя Наассов и Тонгасы с севера Диксона и, наконец, Кэйксы с острова Купреянова. Затем были Сиваши из Ванкувера, Касскары с Золотых Гор, Теслины и даже Стиксы из далекой Страны Юкона.
Это было замечательное празднество. Но первым делом должна была состояться встреча вождей с Ниблаком, и предполагалось утопить все прежние распри в квасе. Мы научились приготовлению кваса у русских – так сказал мне отец, а ему говорил это его отец. Но в этот квас Ниблак много чего прибавил – сахару, муки, сушеных яблок и хмеля, и получился хороший и крепкий напиток для мужчин. Не такой хороший, как «Три звездочки», о Волосатое Лицо, но все же очень хороший.
Квас был только для вождей, а вождей собралось человек двадцать. Так как Лигун был очень стар и пользовался большим почетом, мне разрешено было войти вместе с ним, чтобы он мог опираться на мое плечо, а я бы ему помогал опускаться на место и вставать. У двери в дом Ниблака – а дом его был сложен из бревен очень больших размеров – каждый вождь, по обычаю, оставлял свое копье, ружье или нож. Ведь ты знаешь, о Волосатое Лицо, что напитки горячат кровь, старые распри вспыхивают вновь, и голова и рука начинают действовать быстро. Но я заметил, что Лигун взял с собой два ножа, и один оставил за дверью, а второй спрятал под одеялом, так что можно было сразу схватиться за рукоятку. Другие вожди поступили так же, и я испугался того, что должно произойти.
Вожди чинно расселись большим кругом. Я стоял рядом с Лигуном. В середине помещался бочонок с квасом, и у бочонка стоял раб, подававший напиток. Сначала Ниблак произнес дружелюбную речь; в ней было много красивых слов. Затем он подал знак, и раб погрузил тыкву в бочонок и подал ее, как это полагалось, Лигуну, ибо он был знатнейшим из собравшихся. Лигун выпил все до последней капли, и я помог ему встать, чтобы и он мог произнести речь.
Он нашел ласковые слова для всех вождей, отметил щедрость Ниблака, устроившего такое пышное торжество, посоветовал, по своему обыкновению, всем жить в мире и в конце сказал, что квас очень хорош.
После него выпил Ниблак, ибо он по старшинству следовал за Лигуном, а за ним, по старшинству и знатности, выпили и остальные вожди. Каждый из них говорил дружелюбные слова и хвалил квас, пока тыква не обошла всего круга и все вожди не выпили.
Все ли я сказал? Нет, не все, о Волосатое Лицо! Последний из них, худощавый, похожий на кошку юнец с быстрыми, дерзкими глазами, мрачно выпил свою долю, затем плюнул на землю и не сказал ни слова.
Не сказать, что квас хорош, – оскорбление; плюнуть на землю – тяжкое оскорбление. И такое-то оскорбление он решился нанести вождям. Было известно, что он – вождь Стиксов с Юкона, но больше о нем ничего не знали.
Я уже говорил, что это страшное оскорбление. Но заметь, о Волосатое Лицо, что оскорбление было нанесено не Ниблаку, хозяину пира, но самому знатному из вождей, сидевших в кругу. А самым знатным был Лигун. Никто не шелохнулся. Все глаза были устремлены на него. Он не двинулся. Его высохшие уста не дрогнули, ноздри не раздулись, и веки не опустились. Я видел, что он слаб и печален, как старики в тягостные утра голодных зим, когда женщины плачут, дети хнычут, нет мяса, и нет надежды его получить. И тем же взглядом, каким смотрят на мир эти старики, смотрел сейчас и Лигун.
Настала мертвая тишина. Можно было подумать, что кругом сидят мертвецы, если бы каждый из вождей не ощупывал, для верности, ножа, спрятанного в складках одеяла, и если бы каждый из них не оглядывал испытующим взглядом своих соседей справа и слева. Я был юношей в то время; но я понял, что такие события случаются лишь раз за всю жизнь.
Вождь Стиксов встал – все, не отрываясь, за ним следили, – подошел к Лигуну и остановился перед ним.
– Я – Опитса-Нож, – сказал он.
Но Лигун ничего не отвечал и, не глядя на него, не мигая смотрел в землю.
– Ты – Лигун, – сказал Опитса. – Ты убил многих воинов. А я еще жив.