Но Лашке посчастливилось больше, чем большинству индейских девушек, которых выбирают себе в подруги белые Севера: в Доусоне языческий брак, связавший их, был подтвержден священником по обрядам белых. Из Доусона, где все казалось Лашке чудесным сном, Пентфилд отвез ее на прииск в Бонанзу и водворил в новой хижине на холме.
Настоящую сенсацию произвело не то, что Лоренс Пентфилд разделил ложе и кров с индианкой, а то, что он узаконил это сожительство брачной церемонией. Церковный брак? Этого никто не мог понять. Но Пентфилда оставили в покое – это общество было терпимо ко всяким причудам, если только они не шли ему во вред. Пентфилд даже не потерял доступа в дома, где были белые хозяйки. Свадебная церемония не позволяла относиться к нему просто как к белому, сожительствующему с индианкой; его нельзя было упрекнуть в безнравственности, хотя многие мужчины не одобряли его выбор.
Писем больше не было. Шестеро нарт с почтой погибло у Большого Лосося. Кроме того, Пентфилд знал, что новобрачные должны уже быть в Клондайке и что их свадебное путешествие близится к концу, – то путешествие, о котором он мечтал в течение двух томительных лет. От этой мысли у него горько кривились губы, но он скрывал свои чувства и только становился добрее к Лашке.
Прошел март, и уже близился конец апреля, когда однажды утром Лашка попросила разрешения съездить к сивашу Питу, хижина которого была в нескольких милях ниже по речке. Жена Пита, индианка с реки Стюарт, прислала сказать, что у нее заболел ребенок, а Лашка, поистине созданная для материнства, глубоко верила в свои познания по части детских болезней и была всегда готова нянчить чужих детей, пока судьба не послала ей своего.
Пентфилд запряг собак и, усадив Лашку на нарты, отправился вниз по руслу Бонанзы. В воздухе пахло весной. Мороз уже не обжигал, как прежде, и хотя земля еще была покрыта снегом, шорохи и журчанье воды говорили о том, что железная хватка зимы слабеет. Местами тропа уходила под лед, и приходилось объезжать полыньи. Как раз у такого места, где не могли разъехаться двое нарт, Пентфилд услышал звон приближающихся колокольчиков и остановил собак.
Из-за изгиба реки появилась упряжка усталых собак, тянувших тяжело нагруженные нарты. Что-то в фигуре мужчины, погонявшего собак, показалось Пентфилду знакомым. За нартами шли две женщины. Пентфилд снова перевел взгляд на погонщика – это был Корри. Пентфилд стоял и ждал. Он был рад, что Лашка с ним. Более удачную встречу было бы трудно устроить и нарочно, подумал он. Ожидая, он старался представить, что они скажут, – что они могут сказать. Ему говорить было незачем: объяснять должны были они, и он был готов выслушать их объяснения.
Когда упряжки поравнялись, Корри узнал его и остановил собак.
– Здорово, старина! – воскликнул он и протянул руку.
Пентфилд пожал ее – холодно и молча. Тем временем подошли женщины, и во второй он узнал Дору Холмс. Он пожал ей руку, сняв меховую шапку, и повернулся к Мэйбл. Она сделала движение навстречу, красивая и сияющая, но как будто растерялась при виде его протянутой руки. Он собирался сказать: «Здравствуйте, миссис Хатчинсон», но слова «миссис Хатчинсон» почему-то застряли у него в горле, и он только пробормотал:
– Здравствуйте.
Положение было настолько неприятным и неловким, что он мог быть доволен. Мэйбл была смущена и взволнована. Дора, которую, видимо, захватили в качестве посредницы, заговорила:
– Послушайте, Лоренс, что случилось?
Не дав ему ответить, Корри потянул его за рукав и отвел в сторону.
– Слушай, старик, что это? – спросил он шепотом, указывая глазами на Лашку.
– А собственно говоря, Корри, какое тебе дело? – насмешливо ответил Пентфилд.
Но Корри продолжал настаивать:
– Что эта скво делает на твоих нартах? Хорошую задачу ты мне задал – объяснить это. Надеюсь, однако, что какое-то объяснение есть? Кто она? Чья это скво?
И вот тут Лоренс Пентфилд нанес свой удар. Нанося его, он почувствовал прилив спокойного удовлетворения, которое, казалось, до некоторой степени возмещало причиненное ему зло.
– Это моя скво, – сказал он. – Миссис Пентфилд, с вашего разрешения.
У Корри Хатчинсона перехватило дыхание. Пентфилд отвернулся от него и подошел к женщинам. На лице Мэйбл была тревога, и она, казалось, не была склонна разговаривать. Он как ни в чем не бывало обратился к Доре:
– Как прошло путешествие? Очень мерзли на стоянках?
– А как себя чувствует миссис Хатчинсон? – спросил он затем, бросив взгляд на Мэйбл.
– Глупыш вы милый! – воскликнула Дора, обнимая и тормоша его. – Значит, вы тоже прочли? Так вот почему вы себя так странно держали!
– Я… я не понимаю… – пробормотал он.
– В следующем номере дали поправку, – болтала Дора. – Нам и в голову не приходило, что этот выпуск попадется вам на глаза. В других газетах все было правильно, но, конечно, именно этот злосчастный листок попал вам в руки.
– Постойте, о чем вы говорите? – перебил Пентфилд. Его сердце сжалось от неожиданного страха. Он почувствовал себя на краю пропасти. А Дора все не умолкала:
– Знаете, когда стало известно, что Мэйбл и я уезжаем в Клондайк, в «Еженедельнике» напечатали, что с нашим отъездом на Мирдон-авеню станет густо, – что, конечно, означало «пусто».
– Так, значит…
– Я – миссис Хатчинсон, – ответила Дора. – А вы-то думали, что это Мэйбл?
– Именно так, – медленно проговорил Пентфилд. – Теперь я понял. Репортер перепутал имена, а газеты в Сиэтле и Портленде перепечатали, как было.
Он замолчал. Мэйбл снова повернулась к нему, и он увидел, что она ждет. Корри с большим интересом рассматривал рваный носок своего мокасина, а Дора искоса поглядывала на Лашку, с невозмутимым лицом сидевшую на нартах. Лоренс Пентфилд смотрел прямо в безнадежное будущее, где он видел только упряжку собак, себя и рядом – хромую Лашку.
Затем он заговорил, очень просто, глядя в глаза Мэйбл:
– Простите. Мне и в голову не приходила такая ошибка. Я думал, что вы вышли за Корри. Там, на нартах, миссис Пентфилд…
Мэйбл Холмс бессильно повернулась к сестре, – казалось, на нее внезапно обрушилось все утомление тяжелого пути. Дора подхватила ее. Корри Хатчинсон все еще не мог оторваться от своих мокасин.
Пентфилд посмотрел на него, на обеих женщин и пошел к нартам.
– Надо ехать, ребенок Пита не может ждать нас весь день, – сказал он Лашке.
Длинный бич свистнул, собаки натянули постромки, нарты дернулись и помчались вперед.
– Слушай, Корри! – крикнул Пентфилд, обернувшись. – Ты можешь занять старую хижину. Она теперь пустует. Я построил новую на холме.
Золотое дно
Так как это рассказ – и притом более правдивый, чем это может показаться, – о стране золотых приисков, то заранее будут ожидать, что речь пойдет о какой-нибудь неудаче. Но это зависит, конечно, от точки зрения. Поскольку дело касается Кинка Митчелла и Хэтчину Билла, то слово «неудача», пожалуй, будет слишком мягким выражением; а что у них самих на этот счет составилось определенное мнение – это всем известно на Юконе.
Эти два компаньона в конце 1896 года спустились к восточному берегу Юкона и там вытащили из прикрытого мхом тайника небольшую лодку того типа, какие обыкновенно делаются в Питерборо. Вид их не представлял ничего привлекательного. Лето, проведенное в поисках золота, полное всевозможных лишений, превратило их одежду в лохмотья, а их самих в живые трупы. Над их головами жужжали тучи комаров. Их лица были покрыты голубой глиной. Каждый нес с собою по куску такой глины, и как только засыхал и спадал с лица верхний слой ее, они немедленно накладывали новый. Голоса двух путешественников звучали жалобно и раздраженно, а их движения были вялы, медленны и говорили о бессонных ночах и беспрерывной борьбе с маленькими крылатыми злодеями.
– Эти комары уложат меня в гроб, – проговорил Кинк Митчелл, когда лодка соскользнула с берега в воду.
– Бодрей, бодрей! Теперь уже близко! – ответил Хэтчину Билл, пытаясь изобразить веселость на своей хмурой физиономии, которая от этого казалась еще более мрачной и похоронной. – Через сорок минут мы будем на Сороковой Миле, и тогда… ах, будь ты проклят, чертенок!
Он бросил весло и звонко шлепнул себя ладонью по затылку. На укушенное место он положил слой глины, не переставая громко ругаться. Кинку Митчеллу это не казалось забавным. Он воспользовался случаем, чтобы и на свою шею наложить слой глины потолще.
Они переправились через реку к западному берегу Юкона и, быстро взмахивая веслами, понеслись вниз по течению. Не прошло и сорока минут, как они обогнули выдающийся мыс речного острова и круто свернули налево. Перед ними внезапно раскинулся поселок Сороковая Миля. Оба выпрямились и стали внимательно смотреть на открывшуюся перед ними картину. Их уносило течением, а они все еще долго и пристально смотрели на селение с выражением удивления и все увеличивавшегося огорчения. Ни из одной деревянной хижины – а их было около сотни – не поднимался к небу тонкой струйкой дым. Не звучал топор, не слышно было ни пилы, ни молотка. Перед главным складом не было видно ни собак, ни людей. У берега не стояло ни одного парохода, ни одной лодки, ни челноков, ни плотов. Река была так же пустынна, как и городок.
– Похоже, что архангел Гавриил уже протрубил в свою трубу, – заметил Хэтчину Билл, – а мы с тобой проморгали и опоздали!
Он сказал это так просто, точно ничего необычайного не случилось. Ответ Кинка Митчелла тоже прозвучал спокойно и просто.
– Все они баптисты, – сказал он, – а потому, должно быть, забрали лодки и отправились по воде в царствие божие.
– Мой отец тоже был баптистом, – пробормотал Хэтчину Билл. – Старик всегда утверждал, что водным путем к спасению ближе чуть не на сорок тысяч миль.
На этом их разговор и кончился. Лодка врезалась в берег, они вышли из нее и стали взбираться наверх по высокому рыхлому обрыву. Чувство какого-то страха стало закрадываться в их души, когда они зашагали по безлюдным улицам городка. Весь он был залит ярким солнечным светом. Легкий ветерок похлопывал веревкой о флагшток перед запертыми дверями кафе «Каледония». Жужжали комары, распевали снегири и какие-то маленькие тундровые птички, перелетавшие с крыши на крышу. Но не было ни малейших признаков человеческой жизни.