– Я сразу вижу талант. В тебе что-то есть. Что-то такое загадочное.
Наконец мы остановились на площади перед кукольным театром. В этот театр я ходила с классом, когда училась в школе. Фасад здания оформлен в виде трёх витражей, с которых укоризненно смотрели румяные лица матрёшек, будто им было за меня стыдно.
Дурные предчувствия этого дня оправдывались, сбылись на все сто двадцать процентов. Как только он достал камеру, в небе сошлись рваные тучи и пошёл неожиданно сильный дождь. Повсюду на тротуаре вздымались пузыри. Нам пришлось спуститься в подземный переход, чтобы спрятаться от дождя. Очень скоро я обнаружила, что это была ловушка.
Мокрые волосы облепили моё лицо. Платье прилипло к телу. Но дядю Сашу дождь, кажется, не сильно расстроил. Выпятив подбородок, он рассматривал меня, словно картину в музее.
– Всегда хотел снять такую модель, но… это платье… оно тебе не идёт. Оно тебя чуть полнит, скрывает всю твою остроту, понимаешь? Давай его снимем?
– Что? – я отшатываюсь. – Здесь же люди ходят.
– Пока никого нет. – Он не сводит с меня глаз.
Я не знала, что на это ответить. Действительно не знала. Всё происходило не так, как я представляла.
– Это быстро. Пока ты ломаешься, я бы уже тебя снял. У тебя будут офигенные фотки!
Я всё ещё не решаюсь. Оглядываюсь по сторонам.
– Никто тебя так больше не снимет.
Я не успела ничего ответить, в голове засело слово «полнит». Оно, как длинная вязальная спица, врезалось в висок. Тем временем он подошёл ко мне, расстегнул пуговицу на спине и спустил платье с плеч. Платье послушно повисло на бёдрах. Мне в один миг стало нечем дышать. Даже пот на лбу выступил. Всё это было довольно странно.
Он достал камеру, оглянулся через плечо. Переход действительно был пустой, но в любой момент мог кто-то спуститься.
– Встань к стене, – сказал он, присел на полусогнутых и стал щёлкать. – Позируй! Позируй! – командовал он. – Естественнее!
В голове гудело, как в турбине самолёта. Я чувствовала, что нервы вот-вот лопнут от напряжения. Он был прав – это не так просто, как казалось. Я не успела сообразить, как оказалась полуголой перед незнакомым мужчиной, а ещё нужно было позировать и следить за тем, чтобы никто не спустился в переход. Я много раз снимала себя сама, гримасничала перед камерой, но делать это перед другим человеком было очень непривычно.
– Смелее!
Он периодически смотрел снимки на экране, захлебываясь, говорил, какая у меня сногсшибательная фигура, и мигал от восторга, как ёлочная гирлянда. Потом снова направлял камеру на меня. Я дико озиралась, как загнанный в ловушку зверь. Волчонок – как ты и хотела.
– Будь собой!
Волчонком я и была. Я не решилась возразить, лишь молилась, чтобы это быстрее закончилось. Неизвестно, сколько бы ещё это продолжалось, если бы я не услышала сквозь его выкрики и шум дождя шаги. Шаги, раздавшиеся со стороны лестницы. Я сбросила оцепенение и быстро, как только могла, натянула платье на плечи.
По лестнице спустился пожилой мужчина с зонтом. Он медленно прошёл мимо нас, а я так и стояла, застыв в позе статуи.
Дядя Саша отёр рукой красную и мокрую то ли от дождя, то ли от пота шею. Он выглядел счастливым. Убрал камеру в сумку, посмотрел на меня.
– Ты отлично поработала! Не хочешь выпить кофе?
Я кивнула.
– Можно посмотреть, что получилось?
– Потом, потом, всё потом.
Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Город ощетинился, пропитался дождевой водой и восхитительно пах свежестью. Асфальт почернел и блестел от сырости.
Мы пошли в кафе, на логотипе которого красовался дедушка, удивительно похожий то ли на Троцкого, то ли на Лимонова. Первое кафе быстрого питания в нашем городе пользовалось популярностью и было забито битком. От касс тянулись длинные очереди. Я заняла единственный свободный столик, на котором стояли пластиковые подносы с остатками чьей-то трапезы. Села на красный скрипучий диван.
– Я голоден как волк! Ты что будешь?
– Только кофе, пожалуйста.
– И всё? Может, мороженое?
Это меня взбесило. Ни то, что он меня раздел против моей воли, ни то, что не показывал мне фотографии, ничто не разозлило меня так, как этот вопрос. Неловкость, которую я испытывала рядом с ним, переросла в неприязнь. Я хотела спросить: «Я похожа на человека, который ест мороженое?», но ответила лишь:
– Нет, спасибо.
Пока он делал заказ, я осмотрелась вокруг. Тучи после дождя разошлись, и солнце било в окна кафе. Моя правая рука была освещена, а левая лежала в тени. Я сомневалась, хорошая ли это была идея – фотографироваться. Что будет с этими фотографиями?
За соседним столиком веселилась компания – их четверо, юноши и девушки, похоже, студенты. Они бросались дольками картофеля, пили пиво и гоготали. Казалось, что они смеются надо мной.
Я впиваюсь взглядом в плазму под потолком, на которой показывают новости: красиво горит трёхэтажное здание с розово-белым фасадом, пламя распространяется со второго этажа, а верхние два, закопчённые, объяты чёрным дымом. За забором видна красная пожарная машина. Снято с близкого расстояния, возможно, из дома напротив. На асфальте перед школой чуть смазанный детский рисунок мелками – розовые сердечки и неразборчивая надпись. Растрёпанный седой мужчина на костылях остановился и заворожённо смотрит на пожар. Подпись: Пожар в недостроенной школе. Южно-Сахалинск.
Он вернулся с подносом, на котором лежал большой бургер, картошка фри и два кофе. Рухнул на диван.
– Твои родители знают, где ты?
– Нет.
– Что ты им сказала? – спрашивая это, он наклонился ближе ко мне.
– Сказала, что встречаюсь с подругой.
Мы сидели друг напротив друга, разделённые столом из красного пластика. Его колени согнулись под острым углом и коснулись моих. Красный диван скрипнул. Он убрал прядь волос с моего лица и за мочкой правого, по-обезьяньи оттопыренного уха, над которым я всегда так хохочу, кривляясь перед зеркалом, заметил спрятанное родимое пятно – терракотовое, в форме южного штата Техас со строгими «бычьими» обычаями, ни один ужин консервативных жителей которого не обходится без консервированного перчика халапеньо.
– Распусти волосы.
Он потянулся к сумке и достал камеру. Я зависла на несколько секунд, но сделала, как он просил. Распустила волосы.
– Так лучше.
Щелчок затвора. Ещё фото. Щелчок. Горе-фотограф. Горе-модель.
– Тебе нужен парень, – неожиданно сказал он.
– Вы можете быть моим парнем? – спросила я и отхлебнула кофе. Он оказался на редкость паршивым.
Не знаю, откуда взялся этот вопрос, но чувствовала я в этот момент тотальное одиночество. Одиночество не только пробуждает приступы острой боли, но ещё оно провоцирует делать безумные вещи.
Картинка с пожаром сменяется съёмкой ночного неба, расцвеченного разноцветными всполохами салюта. Подпись: День России. Москва.
Он ответил не сразу. Я видела, как он сражается со своими демонами. Сделал пару медленных глотков, вытер рот рукой.
– Слушай, я бы хотел, но не могу. Я тебе в отцы гожусь, – сказал он, скомкав салфетку и бросив её на поднос.
Я устала, мне трудно скрывать свои мысли. Трудно делать непроницаемое лицо.
– Эти снимки, в переходе, что вы будете с ними делать?
– Обработаю.
– Вы будете их куда-то выкладывать?
– Если получилось хорошо, то да, конечно, добавлю в своё портфолио.
У меня закружилась голова. Я мгновенно ощутила себя уставшей и совершенно беззащитной.
– Я не хочу, чтобы вы их куда-то выкладывали. Пожалуйста.
От него не укрылось нечто странное, творившееся с моим лицом: какая-то безумная смена выражений, свидетельствующая о внутренней борьбе, но сам он был в приподнятом настроении.
– Давай сначала посмотрим, что получилось, потом будем решать, что с ними делать.
– Нет, прошу вас, я не хочу, чтобы их кто-то видел.
Он рассмеялся, но тут же нахмурился:
– Ты что такое говоришь, дорогая? Зачем тогда, скажи пожалуйста, всё это было? Я благотворительностью не занимаюсь. Ты мне – я тебе. Такой был уговор.
– Я делала всё, о чём вы просили.
Он сжал губы в тонкую линию.
– Простите, это была плохая идея. Я не собиралась… я не хотела, чтобы всё было так. Я отдам вам деньги за съёмку, только не выкладывайте их никуда.
На его лице появилось странное выражение, будто он по ошибке съел что-то не то.
– Не ссы. Не нужны мне твои деньги.
Мальчик с нежным чуть опухшим лицом, над губой намечается тонкий пушок, и длинной косой чёлкой неловко держит одной рукой микрофон, а другой активно жестикулирует. Подпись: Владимир К., художник из Сибири, на открытии своей выставки. Барнаул.
Когда мы вышли из кафе, на улице уже стемнело. Наверное, как красиво сейчас подсвечен витраж на фасаде кукольного театра. Синхронно зажглись фонари. Они светили сквозь кроны деревьев, выстроившихся вдоль бульвара. В величественно плывущих по проспекту троллейбусах ощущалось какое-то благородство старых времён. На одном из них я поехала домой. Дурацкий выдался день.
По бобовому стеблю
Для меня всё это было слишком серьёзно. Дядя Саша вывихнул моё драгоценное спокойствие, которое я так долго взращивала – зёрнышко к зёрнышку. Помочь себе я ничем не могла, ибо угодила в ловушку по собственной воле.
Я сижу на кровати, обняв колени, и смотрю, как ветер шевелит шторы на окне. Закрываю глаза. Чтобы создать тьму, ничего больше не требуется. Я погружаюсь в неё, желая, чтобы тьма была как можно глубже, но меня выдёргивает на поверхность сообщение:
«Такая красота получилась! Такую красоту грех не показывать. Ты не передумала?»
Я чувствую его раздражение через буквы на крошечном экране. Всё это кажется обманом, розыгрышем.
«Нет, пожалуйста, мы же договорились».
«Окей, тогда фотки останутся у меня».
«То есть?»
«То есть я их удалю просто, чтобы место на диске не занимали».