Когда дядя Саша удалил мои фотографии, я как будто утратила часть себя. Это не самый худший конец, но всё равно ужасно несправедливо, что он мне их даже не показал. Однако я не могла знать наверняка, выполнил ли он свою угрозу или, может быть, выложил их на каком-то тематической форуме, где собираются такие же, как он, фетишисты-любители.
Одну фотографию, сделанную в кафе, он мне все же прислал. Было ли это тщеславием – желанием получить благодарность – или жалостью ко мне? Я не знаю.
Когда я увидела её, мне захотелось смеяться, что я и сделала. Я рассмеялась прерывистым смехом. На снимке я выглядела ещё тоньше, чем прежде. Ещё прозрачнее, чем представляла. Я была как листок бумаги в разрезе – почти незаметна. Одни большие глаза. Девушки, которые случайно попали в кадр, казались по сравнению со мной великаншами. Я не могла поверить, что у меня всё-таки получилось. Я почти, почти исчезла.
Я взволнована и полна оптимизма, ведь я способна на большее. Стоит лишь найти другого фотографа. Нормального. Того, кто облегчит боль утраты фотографий, которые я никогда не увижу. Это необходимо мне, как подброшенному вверх камню необходимо упасть. Сейчас же. Как можно скорее. Если нет твоих фотографий, значит, тебя как бы не существовало. Если нет твоих худых фотографий, значит, ты не была худой. Эта мысль застряла в голове вроде постоянной тупой мигрени. Я думала об этом нон-стоп. Кроме этого, всё остальное казалось несущественным.
Он ездит на мотоцикле, и я его совсем не знаю. Встречу назначили на следующей неделе. В последние минуты ожидания чего-то долгожданного хочется только одного – всё отменить. Но Ана говорит твёрдое: «Нет, что за глупости!»
Перед съёмкой мне нужно воздерживаться от еды, хотя очевидно, что я бы и так от неё воздерживалась. Я тщательно подбираю одежду. Примеряю всё, что у меня есть, по три раза, что, по сути, бессмысленно. Он не берёт деньги за съёмку, но снимает только ню. Я знала это с самого начала. Это должно было насторожить, но после провала с дядей Сашей это казалось логичным продолжением моих поисков. Я хотела достичь такой силы, которая позволяет выражать слабость без стыда. Может быть, у нас получится сделать что-то подобное.
Я мечтала выглядеть не только дерзко и возмутительно, как арт-феминистки из группы Guerrilla Girls[7], но и проявить ярость, рвущуюся наружу. Ярость и ненависть к конформизму заставляли меня пренебрегать нормой даже в тех случаях, когда я чувствовала себя смешной и жалкой. Начиная с того, что я всё делала левой рукой, заканчивая работой в магазине для взрослых.
– Чё у вас тут, секс-шоп, что ли? – спрашивал каждый второй посетитель.
– Магазин для взрослых, – спокойно отвечала я.
Это был мой магазин. Но не совсем. Конечно, бизнес принадлежал не мне, а элегантной взрослой даме, но я считала его своим, потому что работала там без отпуска и выходных. Самым интересным в этой работе было составление плейлиста для проигрывания в магазине. Я ставила Depeche Mode, Эдит Пиаф и первый альбом Саши Грей. Хозяйке мой выбор нравился. Посетителей, если не считать любопытных школьников, которых мне приходилось выгонять, было не много, поэтому за полгода на рабочем месте я успела написать диплом по поэзии Серебряного века.
Для съёмки я выбрала кое-что из ассортимента магазина, что собиралась вернуть после, – кружевное платье в пол, к нему маску-балаклаву с прорезями для глаз и рта и колготки в крупную сетку.
Стоял ясный воскресный день. Золотые лучи солнца отражались в стекле тут и там, образуя что-то вроде мерцания в воздухе. Фотограф ждал меня у метро на своём мотоцикле. Я сразу ловлю на себе его пристальный взгляд. Он выше и крупнее, чем я представляла. Бритая голова сверкает на солнце. Руки засунуты в карманы. Величественный, как гора, он был похож на рестлера Дуэйна Джонсона, известного под псевдонимом Скала.
– Соня, – представилась я, протягивая ему руку.
Моя детская ладонь утопает в его огромной, теплой и сухой. Он даёт мне шлем.
– Запрыгивай, – сказал он.
Я надела шлем и тут же почувствовала себя в ловушке. Он тяжёлый, душный и жаркий, как печка.
Скорость опьяняет, выносит из жизни. Пока мы мчимся по трассе, я успеваю тысячу раз пожалеть о затеянном. Всё, чего я хочу, – это как можно скорее, прямо сейчас, немедленно оказаться дома, в безопасности. Заварить себе две чашки растворимого кофе, унести в свою комнату и погрузиться в созерцание своих костей – эксклюзивный показ для одного зрителя.
Он не сказал, куда мы едем. Может, он дьявол и увозит меня с собой в ад? Я не знаю, как буду добираться домой. Мысли, запинаясь, мечутся между «сбежать?», «куда бежать?», «остаться и завершить начатое?». Я вся сжимаюсь, думая, что дороги назад нет. «Что я, собственно, делаю! – спохватываюсь я. – Совершенно сумасшедшая», но отступать было уже поздно.
Мы останавливаемся, и я наконец освобождаюсь от шлема. Пытаюсь найти глазами указатели на домах, но как бы пристально я ни вглядывалась, эта улица остаётся безымянной. Вокруг стоят небольшие двухэтажные дома, дороги не заасфальтированы, и вокруг, как в джунглях, растут раскидистые деревья. Картинка значительно отличается от того, что я привыкла видеть. К моим кедам прилипла грязь. Мы оказались за городом.
Он ведёт меня в дом. В ушах всё ещё звенит от скорости. Я ожидала увидеть всё что угодно, но не такую чистую, просторную, светлую квартиру со студийным светом и стеной, выкрашенной в чёрно-белую полоску. Он обводит комнату широким жестом, мол, проходи, не стесняйся. Я робко осматриваюсь.
– Где я могу переодеться? – спрашиваю, стараясь не заикаться, но мой голос дрожит и прерывается.
– Здесь, но можешь пойти в ванную, если стесняешься.
Черты его лица смягчает разве что васильковый цвет глаз, но взгляд остаётся холодным. Сказать, что я чувствую себя необычно, – значит ничего не сказать? Да, я дико волнуюсь. Повернувшись к нему спиной, стягиваю через низ джинсовый сарафан и переодеваюсь в платье.
Он не предложил мне ни кофе, ни посидеть сначала, поболтать, познакомиться, привыкнуть друг к другу. У него нет на это времени. Нет времени на долгие замысловатые разговоры. Он принялся за работу немедленно, но без суеты.
Я пытаюсь двигаться забавно, но вижу разочарование на его лице. Не знаю, куда деть руки. Он смотрит на экран камеры и хмурится.
– Давай посерьёзнее, – говорит он.
В его тоне слышится вызов, но это не пугает, а, наоборот, добавляет решимости продолжить. Он нажимает на кнопку, срабатывает затвор фотоаппарата.
– Если правильно настроишься, получится очень даже талантливо.
Это замечание придаёт мне уверенности – значит, я на верном пути и всё делаю правильно. Я сжимаю талию руками, свожу ключицы и хмурю брови, пытаясь вспомнить, что ещё делали модели из телевизора. Позирую так, словно тренировалась годами. Я полна энергии, счастлива, отлично провожу время.
– В тихом омуте черти водятся, да? – удивляется он.
Я чувствовала себя в безопасности. Что бы я ни делала, я ни на секунду не усомнилась в его профессионализме. Никаких ухмылок, сальных взглядов и покряхтываний, как это было с дядей Сашей. Никаких фамильярностей. Ничего. Ноль. Зеро. Он был предельно сосредоточен. Я гордилась его профессионализмом, как своим собственным, или, может быть, я просто казалась ему ребёнком.
– Зачем тебе это? – спросил он.
– Что?
– Сниматься голой у какого-то непонятного чувака.
– Я болею.
В его взгляде отразилось непонимание.
– Анорексией, – продолжила я.
– И что? – спросил он.
Видимо, вопрос прозвучал грубее, чем он планировал.
– Прости. Ничего, что я спрашиваю?
Он опустил камеру.
– Нет, ничего. Я люблю говорить о своей болезни.
В горле у меня пересохло. Я попросила воды. Он принёс большой стакан.
Я всегда сидела молча, а сейчас думаю: дай-ка расскажу. И рассказала. В ироничной манере выложила всё: про Ану, про болезнь, про голод. Разговор выдался восхитительно личным. Он слушал внимательно, с сочувствием.
– Понимаешь, мне нужны фотографии, чтобы сохранить память об этом теле. Я знаю, что долго не протяну.
– У всех свои заморочки, – ответил он.
– Это точно. У меня их хоть отбавляй.
– Ты и сейчас считаешь себя толстой?
– Да, конечно.
– В каком месте?
– Везде, посмотри на эти складки. – Я оттянула кожу на животе.
Он нахмурился:
– Складки должны быть у всех, даже у худых.
Он обезоружил меня этим аргументом, и я, растерявшись, сменила тему. Рассказала ему про вероломного дядю Сашу.
– А потом этот урод удалил все фотографии и даже не показал их мне.
– Я так не сделаю, крошка, – сказал он участливо. – Продолжим?
Я накрасила губы красной помадой, сняла платье и осталась в маске и колготках. За моей спиной от пола до потолка ползли чёрно-белые полосы. Они обладали гипнотическим эффектом, создавали иллюзию движения. Он снимал меня через лупу, так что получалось что-то абстрактное, мутное и расплывчатое. Картинка у меня перед глазами тоже поплыла. Я почувствовала, как пол уходит из-под ног, предметы начинают вертеться. Вероятно, дело было в голоде. Я потянулась за водой, но стакан выскользнул из рук и разбился. Осколки брызнули во все стороны, как сверкающее конфетти.
– Простите, – промямлила я, перейдя на вы и переступая в луже воды.
– Давай заканчивать, пока ты мне тут всю студию не разнесла. – Он засмеялся, и я поняла, что он не сердится.
– Спасибо, дорогая, – сказал он на прощание. – Фоточки скину.
Раз за разом я прогоняю в голове эту фразу: «фоточки скину», «фоточки скину». Не могу вспомнить, когда в последний раз я слышала что-то настолько приятное.
На следующий день я вернула вещи в магазин.
Я не могла ни читать, ни смотреть кино, ни заниматься чем-то привычным, пока не увижу фотографии. Начинала что-то делать и бросала. А когда увидела… да, я была под впечатлением, но не от восторга, а скорее от тотального разочарования. Всё, что мы делаем, чаще оказывается несовершенной копией задуманного, верно? Вероятно, я пыталась обмануть себя и надеялась, что в этот раз всё будет иначе.