Нет, фотографии получились хорошие. Их хотелось рассматривать, но не из-за худобы модели, а из-за того, как это снято – дерзко, нагло, смело, – но я ждала большего. Ждала, что в моей жизни что-то изменится, как только я получу снимки. Но всё осталось, как прежде. Я, как прежде, жила, предавалась голоду и не спала ночами. Проходили дни, начисто лишённые хоть каких-либо событий, пока фотограф не напомнил о себе.
– Софи, приходи на выставку! Ты вообще на афише!
Безусловно, мне было приятно, хотя не помню, чтобы давала согласие на использование своих снимков ни в коммерческих, ни в каких-либо иных целях. В то время это мало кого волновало. Я была не единственной его моделью, но по какому-то необычайному стечению обстоятельств он поместил на афишу именно мою фотографию – воплощение хаоса и непокоя. В ней столько динамики, что от одного взгляда на неё кружилась голова. На ней я выгибаюсь, как плакучая ива, будто ползу по волшебному бобовому стеблю, только не вверх, а вниз.
Я сомневалась, идти или нет на открытие выставки. Но в конце концов ужасно надоело, что мне нечего ответить на вопрос, чем я занималась на выходных, кроме как «я не ела». В эти выходные у меня есть приглашение на вечеринку. И я там буду на совершенно законном основании.
Я хотела проверить, узнают ли люди во мне модель с фотографий. Из-за маски на лице я думала, что меня никто не узнает, хотя втайне надеялась на обратное. Представляла, как ко мне будут подходить люди и спрашивать: «Это же вы, да?» «Да», – отвечу я. «Какие невероятные фотографии!» – скажут они.
Ожидание, как всегда, оказалось лучше реальности.
Открытие состоялось дождливым субботним вечером. Доносился стук падающих с крыш крупных капель. Чтобы не промокнуть и примерить на себя роль звезды, я поехала на такси. Огромная афиша со мной висела перед входом в крошечную галерею.
Несколько мгновений я шла по галерее настоящим победителем. Пространство было уже забито людьми, имевшими все права на созерцание моего частично обнажённого тела. Меня никто не узнал.
Я никому не говорила о выставке, но мама как-то узнала. Я представляла, как она обходит все залы, стоит перед каждым моим портретом. Видит девушку, похожую на её дочь, но не может поверить, что та на такое способна. Я наконец-то стала достаточно невозможной и неприятной.
Она была в ярости, набросилась на меня со слезами и обвинениями.
– Что я такого плохого сделала, что ты так со мной поступаешь? – Она делала ударение на каждом слове, на каждом слоге, как будто вела диктант.
– Да при чём тут ты? – тихо спросила я. – Это всё про меня – не про тебя.
– За что ты так со мной поступаешь?
Я говорила медленно, подыскивая правильные слова. Спокойно отвечала на её угрожающий тон:
– Я всего лишь хотела, чтобы камера запечатлела меня худой. На память. Это фото на память.
Я никого не хотела обидеть и едва ли соображала, что делаю. В тот день и неделю после мама со мной не разговаривала, даже не смотрела в мою сторону, а я была и рада, что не приходится выслушивать уговоры съесть хоть что-нибудь.
В нескольких местных газетах напечатали отзывы о выставке. Кто-то называл эти работы волнительными и новаторскими, сравнивал с Терри Ричардсоном, кто-то говорил, что это порнография, которая развращает молодёжь. Неравнодушные граждане жаждали спасти от скверны неискушённые души горожан. Быстро подключились активисты, которые запустили петицию с требованием закрыть выставку. Хозяйке галереи пришлось подчиниться – выставка закрылась на пару дней раньше запланированного.
Фотограф же был в экстазе. Совершенно спокоен. Он пожал плечами и сказал, что не понимает, из-за чего все так возбудились. Он не претендовал на то, чтобы называться художником, он просто кайфовал от своей работы. Впрочем, ему не на что было жаловаться – все без исключения фотографии были проданы ещё на открытии.
Нет ничего тяжелее, чем стать легче
Скандальное закрытие выставки ознаменовало конец того странного лета и начало чего-то совершенно нового. Мой бедный, но пока ещё живой мозг посылал мне сигналы, вознаграждал коктейлем гормонов, конечно, взаймы, чтобы я, как наши далёкие предки, отправилась на поиски еды. Но я использовала эту энергию в других целях.
Ана принесла с собой не только новое тело. Как только она возникла в моей жизни, я стала сложной, такой сложной, как цепочка ДНК. Я стала простой, такой простой, как мычание. Меня никто не ждал. Меня ждал весь мир. В сутках стало больше часов, но мне противно всякое свободное время. Я занята каждую минуту. Теперь я не просто девочка, которая смотрит шоу «Топ-модель по-американски» и учится копировать улыбку глазами от Тайры Бэнкс, я – художник. Эта мысль выделена курсивом у меня в голове.
Я никогда не умела рисовать, но кого это волнует? Это вовсе не обязательно. Я сидела на продавленном диване и размышляла о том, что такое быть художником. Это какая-то диковинная вещь. Будто ещё один симптом моего расстройства, но равный по силе творческому дару.
Я ничего не знала про современное искусство. Ни про Софи Калле, ни про Вали Экспорт, ни про Кароли Шнейманн. Я ещё не читала Крис Краус и Кэти Акер. Эти женщины – такие умные, такие смелые, такие невероятные – открыли для меня способность искусства разрушать и преображать.
Я редко покидала квартиру. Проводила часы у зеркала. Фотографировала своё отражение на разных стадиях исчезания. Я чувствовала себя отрешённой ото всех и одновременно на связи со Вселенной. Я осознала, что всё это время я, прямо как Колумб, была на волоске от открытия. Оно заключалось в том, что мне больше не нужны эти мужчины с фотоаппаратами. Я могу повернуть камеру на себя. И как я раньше не догадалась?
Просыпаясь ни свет ни заря, я располагала такой роскошью, как время. Утренний покой благоприятствует работе. Если честно, это моё самое любимое время дня. Время, когда я одна, сама с собой. Небо на востоке лишь начинает потихоньку светлеть. Ещё не было и пяти утра, когда я брала старенькую цифровую камеру, ставила её на сооружение из табуретки и стопки книг напротив себя и нажимала кнопку записи. Я была одна, но больше не была одинока. Камера стала моим большим другим.
Я ничего не придумывала, но творила. Манифестировала, используя в качестве медиума своё новое тело. Каждый приём пищи стал настолько запредельно важным, что я документировала его на камеру. Это обязательство сдерживало меня от срывов и помогало держать голод под контролем.
Было ещё кое-что подо всем этим. Любовь к искусству. Я верила в искусство так, словно от этого зависела моя жизнь. Может быть, так оно и было. Казалось, что в этих однообразных видео смысла больше, чем во всей моей глупой жизни.
Я хотела создавать что-то понятное, ясное. Очевидное. Безоговорочное. Тело представлялось инструментом – слабым, гибким, ещё в процессе становления. Я работала над идеями и образами того, как это бесполезное тело, подобно сверхновой, обращается в тело с неограниченными возможностями к самопреображению. Это тело наделено железной волей. Тонкое – как тростинка, сильное – как тростник.
Искусство подразумевает умение дистанцироваться. Это незыблемое, как кантианский императив, правило. Об этом писал ещё Кьеркегор. Значит ли это, что я научилась дистанцироваться от себя? О да. Когда я смотрела в зеркало на свои кости, я не могла поверить, что это я, что у меня получилось.
«Сомнительное достижение», – скажете вы, но это ещё какое достижение, ведь нет ничего тяжелее, чем стать легче. Так называлась моя первая работа, посвящённая Ане. «Нет ничего тяжелее, чем стать легче». Я усаживалась на диван с тарелкой творога, ела, дочиста вылизывала тарелку и снимала всё это на камеру. По сути, это один большой проект, которым я занимаюсь до сих пор и совершенно не представляю, как его закончить.
Иногда, чтобы поверить, надо сделать вид, будто плохая идея на самом деле не такая уж и плохая. Плохое искусство не такое уж и плохое. Но Ана не притворяется – плохая идея есть плохая идея. Она не говорит, что она хорошая. Моя Ана так никогда не говорила. Что бы дикое и отчаянное я ни делала, она говорила, что я великолепна и величие гарантировано.
Если Ана символизирует весь мир, то голод символизирует искусство. Да, искусство, которое живёт в одной плоскости с болезнью. Искусство, которое приносит утешение. Искусство, которое так же монотонно, как и сама жизнь. Да, голод заключает в себе весь смысл, разрешение всех загадок, кроме тех, что не имеют разгадки. Голод и искусство – это действительно то, что отличает меня от других людей.
На этих видео я вижу девочку – очень смутную, она как будто теряет энергию и растворяется в воздухе, её почти и не видно. Ноги сложены по-турецки, на коленях лежит подушка с нарисованной батиком бледнолицей китаянкой.
Может быть, эти фрагменты нельзя назвать искусством, но моё сознание сосредоточено, оно никогда не устаёт, на него не нападает дремота. Я всегда предельно сконцентрирована. Я не отвлекаюсь на ложные вопросы, но мне кажется, что я не успеваю, что я недостаточно стараюсь, недостаточно хороша.
Есть люди, у которых всё ловко получается, а есть и другие, которые прикладывают больше усилий, но остаются в группе середнячков. Я относила себя ко вторым. Чтобы раскрыться, реализовать свои способности, мне нужно гораздо больше времени, чем другим.
Идея отсутствия пользы, отрицания пользы захватила меня. В жизни должно быть что-то бесполезное. Я убиваю своё время и энергию ради чего-то абсолютно бессмысленного и бесполезного. Вредного и не нужного никому, кроме меня. Культ поэзии, культ красоты и культ пустоты казались мне неразделимыми, неотъемлемыми друг от друга. Столько людей умерли в поисках красоты.
В ночной синей комнате, не в силах заснуть, я жду теперь каждого утра, чтобы не только поесть, но и снять этот процесс на камеру. Проделываю это снова и снова, пока мама спит в своей комнате. От мысли, что она может проснуться и застать меня за этим занятием, по спине пробегает холодок то ли страха, то ли стыда.