Ангедония
Что было сначала – депрессия или анорексия? Как бы банально это ни звучало, но сначала была боль. Боль достигла тех пределов, при которых начинаешь испытывать от неё удовольствие. Удовлетворение.
Инстинкта самосохранения у меня не было. Инстинкт самосохранения не работал. В обе стороны. Не работал, когда я не ела и исчезала на глазах и когда объедалась в немыслимых количествах. Во втором случае всё оказалось куда сложнее. Гораздо сложнее. Это была катастрофа.
Я думала, что если бы я жила одна, то худеть было бы проще. Но, как оказалось, всё наоборот. Мне нужен был наблюдатель. Когда мама была рядом, я скандалила не переставая, но крепко держалась за свою идею не есть. Стоило мне остаться одной, я срывалась.
Маму положили в больницу. Бабушка как бы случайно сказала, что мне было бы неплохо её навестить. Не знаю, как это не пришло мне самой в голову. Ещё одно доказательство того, что мозг у меня не работал или работал на автомате, в режиме автопилота, ведь мозг – это последняя система организма, которая отключается при голодании. Организм одну за одной отключает все системы, пока не дойдёт до мозга. Потом всё – конец.
Несколько дней до этого я чувствовала надвигающуюся опасность, словно кто-то поставил счётчик и начался обратный отсчёт. Ночной кошмар из сна прорвался в реальность.
Я надела туфли из змеиной кожи, обтягивающую юбку, такой же обтягивающий мои выпирающие кости топ и пошла в больницу. Уже тогда я смутно предчувствовала, что прощаюсь с этой одеждой, надеваю её в последний раз.
Мама выглядела маленькой, очень маленькой, внезапно уменьшившейся за те пару дней, что я её не видела. Я знала, что она оказалась в больнице из-за меня. Чувство вины загорелось, как огонь, который светит, но не греет. Глаза защипало от слёз, я уставилась в пол. Мы долго молчали в попустительской, ничем не прерываемой тишине. Молчание подобно протянутой руке помощи, а слова – бесполезны.
В тот ветреный июньский день я шла через больничный парк, увенчанный внушительными на вид воротами. Массивные, чугунные, украшенные растительным орнаментом. Когда-то они были покрыты золотой краской, но сейчас золото крошилось и облезало хлопьями. Никакой цели они не служили – не закрывались и не открывались. Бродить по парку можно было совершенно свободно. Ограда перекосилась от старости, приникала к земле.
Парк размещался в низине и, казалось, тонул в объятиях города. Ветер играл моими волосами, зачёсывая их своей вольной рукой мне на лицо. Вдруг я оторвала взгляд от земли и посмотрела на небо. Низко висели свинцовые тучи. Скоро на иссушенную землю обрушится дождь и будет идти столько, сколько ему вздумается.
Ещё немного, и я окажусь в пустой квартире, где надо будет снова бороться. Бороться с пустотой за ничто. Я кинулась бежать по тропинке, подворачивая ноги, прочь из этого места. Можно спрятаться в высокой сухой траве, но от себя не убежишь, далеко не убежишь. От Аны не убежишь. Я металась и петляла, пытаясь отыскать путь. Домой. Прочь из этого мира.
Всеми силами я старалась подавить приступ. Безуспешно. Я вошла в квартиру, нетерпеливо сбросила туфли в прихожей. Они перевернулись каблуками вверх, как поверженные в бою воины. Как моя сила воли, от которой не осталось и следа.
Я нашла в холодильнике яблоко и, не утруждая себя тем, чтобы его помыть, вонзилась зубами в мякоть. Во рту разорвалась ядерная бомба. Такой это был забытый яркий насыщенный вкус. Потом обкусала полукружие жёлтого сыра, выпила весь кефир и молоко. Я давилась, но ела кислый творог, который уже начал портиться. Запускала руку в банку жирной сметаны с котом Матроскиным на крышечке. Покрытую белым налётом шоколадку, которая лежала в холодильнике уже очень давно, я съела так быстро, что не успела почувствовать вкус.
Я ела и ела, пока желудок не стал давить на лёгкие, и я не могла дышать. Но это меня не остановило и я ела ещё, не переставая фантазировать о том, что буду есть завтра. Остановиться означало осознать, что я натворила. Приступ перепугал меня больше, чем что бы то ни было в жизни до этих пор. Ужас бил через позвоночник.
Когда я снова могла дышать, я продолжила есть. Шипение и щелчок искры газовой плиты. Я разбила яйцо в сковородку с нагревшимся маслом. Ещё одно, ещё одно, ещё одно. В быстро застывающей белой жиже плавали коричневые скорлупки. Я обжигала пальцы, пытаясь достать их из раскалённой сковородки, но они выскальзывали из рук. Всё равно. Пусть так. Пустяк. Пусть. Только. Готовится. Скорее. Иначе я съем что-то несъедобное – детали конструктора лего, коллекцию игрушек из киндер-сюрпризов, буду грызть свечи – они так вкусно пахнут корицей.
Желтки растеклись. Я ела, обжигаясь и не чувствуя вкуса. Я не могла ждать. Честно, я пыталась остановить себя. Впивалась ногтями в кожу, оставляя красные рытвины. Не помогло. «Я тебя по стенке размажу», – говорила Ана. Я напряглась всем телом и с размаха врезалась в дверной косяк. Боли не почувствовала. Не помогло. «Попробуй ещё раз», – говорила Ана. «Ты размазня, ты не стараешься», – говорила Ана. «Ты ничтожество. Слабачка», – или это говорю я? Да, я говорю это вслух, подавляя отчаянный крик. Солнце светит в окно, отражается на лакированных деревянных панелях на кухне. Луч света. Чёрное солнце. Чёрное.
Когда закончилась еда в холодильнике, я открыла морозилку, достала замороженное мясо, стала грызть его и обсасывать. Зубы болезненно реагировали на холод, и я продолжила поиски еды. Нашла макароны, но варить их было бы очень долго. Я не могла ждать. Я разламывала тоненькие спагетти и глотала сухие палки, которые до крови царапали горло.
Срыв – это помутнение сознания. В этот момент ты забываешь обо всём. О мечте, о стремлении, о том, сколько сил стоил каждый сброшенный килограмм. Всё замещает инстинкт, которому ты не можешь сопротивляться. Со слезами, в истерике, заламывая руки, ты бросаешься на еду. Кажется, что ты умрёшь, если подождёшь ещё одну секунду, и ешь руками всё, что попадается на глаза, сидя на полу, не отходя от холодильника, – замороженное мясо, сухие макароны и крупы. Это продолжается до тех пор, пока ты не сможешь дышать и двигаться.
Удовольствие? В еде его нет. Я плачу, бью себя, ненавижу, но всё равно наполняю свой бездонный желудок до боли, будто это заполнит пустоту души. Я устала. Но ем ещё. Что со мной? Я сломалась? Я не хочу есть, но всё повторяется. Сколько я буду мучить себя едой? Всё просто. Пока не найду в себе силы, пока не вспомню, что голод для меня значил. Пока не пойму, что без голода я не могу жить.
Буду ли я сожалеть об этом? Конечно, буду. Сожаления ровно столько же, сколько и отвращения к себе. Знала же, что всё будет именно так. Сколько лет мечтаний о прекрасном потеряно? Завтра всё будет по-прежнему. Буду ли я сожалеть об этом? Конечно, буду.
Солнце совершило свой обычный обход и, как бы мне этого ни хотелось, на следующий день взошло. В раковине высилась гора грязной посуды. Весы в углу смотрели на меня укоризненно. Но всё повторилось. Как только проснулась, я, проигнорировав утреннюю рутину – умыться, почистить зубы, – всё это теперь неважно, пошла в магазин.
Пустой в ранние воскресные часы супермаркет «Мегас» сиял чистотой и люминесцентными лампами. Он открывал передо мной спектр безграничных возможностей. О, если бы я верила в загробную жизнь, то представила бы рай именно таким.
Я глазела на изобилие, бесконечные ряды бутылок и коробок, залитые электрическим светом. Витрина с молочными продуктами светилась тёплым желтоватым светом. Я металась между стеллажами с едой сама не своя – там было столько всего соблазнительного.
Я забрала с собой столько рая, сколько могла унести. Потратила все деньги, что мама оставила мне на неделю. Пакет с продуктами в моих руках был тяжёлым, но походил на лёгкое белоснежное облако. Сверху стоял и поскрипывал пластиковой крышкой торт «Мулен Руж». Мне стоило большого труда донести его до дома нетронутым. Впрочем, пока шла, я съела три пирожных «Киндер делис», запивая их шоколадным коктейлем «Чудо». Мне нравился шоколадный коктейль «Чудо», ведь я ждала чуда. Это было чудесно. Трижды чудесно.
Не выпуская из рук пакет с продуктами, ручки которого превратились в тонкую леску и резали ладони, прошла на ватных ногах на кухню. Принялась ворошить и разрывать шуршащие обёртки.
Пока в микроволновке готовится замороженная пицца, я принимаюсь за торт. Беру большую ложку, набиваю рот. Бисквит впитывает слюну, размокает. Меня тошнит от приторной сладости сливочного крема, но я не могу остановиться. Вылизываю начисто подложку. Торта как не бывало.
Главное – не останавливаться. Я становлюсь большим жадным ртом, жадными руками, которые уминают еду в рот ещё до того, как я соображу, что это такое. Если остановлюсь, почувствую боль от того, что все мои страдания, все жертвы были напрасны. Раздаётся протяжный гудок микроволновки. Пицца готова.
Если бы тогда, когда я проходила первый круг – это был самый первый круг, – кто-нибудь сказал мне, что у больных анорексией нет аппетита, я бы рассмеялась этому человеку в лицо. Животный голод сопровождал меня повсюду. Голод повелевал мной. Я сама стала голодом. Я была голодна всё время, нон-стоп. Я боялась есть, так как знала, что не смогу удовлетворить этот голод. Лучше было вообще не начинать. Я думала обо всей еде мира. Зачем вообще есть, если я не могу съесть всю еду мира? Я впадала в отчаяние, что отныне никогда не смогу наесться.
Я ожидала потока угроз, и он обрушился на меня, но с опозданием, когда было уже поздно. Я не могла двигаться и дышать. Я обмякла. Распираемый едой желудок не давал лёгким наполниться воздухом.
Тело предало меня, а я предала Ану. Я не собиралась есть. Это получилось само собой. Всё попросту вышло из-под контроля. Мне хочется оправдаться, что это случилось против моей воли. «Но по чьей же ещё, если не по твоей?» – спрашивает Ана. Мне нечего ей ответить.
Меня залила волна жара. Я рухн